Российский
Императорский Дом

Официальный сайт
Династии Романовых

ВКонтакте
Одноклассники

Кирилл Владимирович, Император. Моя жизнь на службе России. - СПб.: Лики России, 1996. - 334 с.

Скачать статью

Великий Князь Кирилл Владимирович

Моя жизнь на службе России

Глава I. Детство

Я родился в Царском Селе 13 октября 1876 года. Мой отец, Великий князь Владимир, был третьим сыном Александра II. Мать была единственной дочерью от брака Фридриха-Франца II, великого герцога Мекленбург-Шверинского, и принцессы Марии Реусс. Линия великих герцогов Мекленбург-Шверинских - славянского происхождения и восходит ко времени, когда отдельные районы Северной Германии были славяноязычными, о чем свидетельствуют сохранившиеся географические названия. Недаром мама иногда говорила отцу, что в ней больше славянского, чем в нем!

Я не помню дедушку и бабушку по материнской линии: бабушка умерла еще до моего рождения, а дедушка - когда я был совсем маленьким.

После смерти брата Александра я остался самым старшим из детей - Бориса, Андрея и Елены.

Наша прелестная загородная усадьба в Царском была построена в стиле екатерининской архитектуры конца восемнадцатого века. Ее окружал большой сад с прудом, или "озером", как мы называли его - таким огромным он нам тогда казался. Здесь состоялось мое первое знакомство с водной стихией, которой я отдал так много лет жизни. Когда мы были совсем маленькими, нас катали на парусной лодке, а позднее мы сами любили сидеть на веслах.

Самые ранние воспоминания моего детства связаны с прогулками на черном пони в Царскосельском парке. Его звали Уголек, и я до сих пор помню запах его теплой шерсти.

Мы с братьями и сестрой росли вместе и были неразлучны течение всего детства. Наши отношения отличала дружба и сердечная близость.

Мой отец был человеком строгих консервативных принципов XIX века. Тем не менее он обладал чрезвычайно широким мировоззрением. Его знания и память были настолько фантастическими, что удивляли ученых мужей, с которыми он общался как в России, так и за рубежом. Отец больше всего интересовался историей, и вечерами, когда мама вязала, он читал ей книги по истории XVIII и XIX столетий. Особое внимание он уделял изучению журналов двора, содержащих повседневные и даже ежечасные записи фактов из жизни русских императоров и императриц. Насколько я помню, они начинались с Императрицы Елизаветы и уж наверняка с Екатерины Великой. Доступ к этим журналам имели лишь члены императорской семьи, и они не только являлись восхитительным материалом для чтения, но и представляли огромный исторический интерес.

В моей памяти отец предстает исключительно добрым человеком, уважаемым всеми за благородство натуры, культуру и блестящую эрудицию. И хотя он был несколько резок в обращении и своей манерой мог даже отпугнуть при первом знакомстве, за этой внешней природной резкостью скрывалось золотое сердце.
Позднее он стал моим самым близким другом, и я всегда обращался к нему за советом в решающие моменты жизни.

Все сыновья дедушки[1] обладали большими способностями. На мой взгляд, самым замечательным из них был дядя Серж[2], сочетавший возвышенные идеалы с редким благородством. Таким он остался в моей памяти.

Друзья нашего детства отбирались очень тщательно, как, впрочем, и те немногие дома, которые мы посещали. На первых порах нашим воспитанием занималась английская няня, мисс Миллисент Крофтс. Мы ее звали Милли. Она еще здравствует и, кажется, живет в Уилтшире. Она была близкой родственницей Китти Страттон - няни отца и дяди Саши[3], Сержа и Павла[4].

По окончании многолетней службы в нашей семье мисс Страттон получила в собственность дом в Царском, а когда она умерла, за ее гробом шли все мои дяди и отец. Такая исключительная честь редко оказывалась русскими императорами, а если и оказывалась, то только самым высшим сановникам.

Милли жила с нами с самого раннего детства, и именно благодаря ей первый язык, на котором мы разговаривали, был английский. Она любила читать нам стишки и прибаутки, а позднее познакомила с произведениями английской литературы, прежде всего с "Барнаби Раджем" и "Оливером Твистом".

Когда мы покинули детскую и родители взяли для нас домашних воспитателей, миссис Сэвелл была назначена гувернанткой Елены.

Отец очень любил жить за городом и, насколько это было возможно, задерживался в Царском после Рождества, хотя в это время года они с мамой часто давали обеды в Санкт-Петербурге. В начале января нас увозили во Владимирский дворец в столице, где мы оставались до конца апреля, а затем возвращались в Царское. Так повторялось каждый год.

Владимирский дворец был городской резиденцией отца. Большой и мрачный, построенный во флорентийском стиле на набережной Невы, он, хотя и уступал по размеру многим императорским дворцам, казался огромным после нашего дома в Царском.

Дворцовые коридоры и переходы с их газовым освещением походили на загадочные бесконечные пещеры! Газ тогда был новинкой и вызывал у нас сильное любопытство наряду с карселевскими масляными лампами, которые заводились, как часы, специальными фонарщиками.

Здесь в детской Владимирского нас несколько раз навещал дедушка. По-видимому, это было года за два до его убийства.

Один эпизод, связанный с дедушкой, особенно хорошо запечатлелся в моей памяти. Однажды он подарил нам деревянную "горку", с которой мы любили скатываться на ковер, подобно маленьким айсбергам, соскальзывающим в море. При этом дедушка занимал место у окна, наблюдая и наслаждаясь нашей игрой, а стоявшая рядом няня Милли подбадривала нас.

В другой раз он подарил нам куклы - тряпичных солдатиков, одетых в гвардейскую форму, - мы были любимцами дедушки.

О бабушке[5] я помню лишь то, что, когда мы были еще совсем маленькими, она захворала и нас привели в знаменитую спальню Зимнего дворца, чтобы мы ее поцеловали.

Дедушка был очень прост и доступен. Я слышал, что ранним утром его можно было часто видеть прогуливающимся по улицам столицы в сопровождении большого ньюфаундленда, которого мы очень боялись. Дедушка проявлял живейший интерес ко всему, что происходило в его огромной империи. После его убийства 13 марта 1881 года всех членов императорской семьи стали усиленно охранять, но вскоре меры предосторожности были ослаблены. Необходимость в охране русского монарха возникла лишь после революции 1905 года, и тогда были приняты всеобъемлющие меры, обеспечивавшие безопасность императора.

Убийство дедушки явилось первой трагедией такого рода. Правда, дворцовые перевороты случались в русской истории, но народ был безгранично предан своим императорам. Для простых людей жизнь государя была чем-то священным, и вряд ли их когда-либо посещала мысль о посягательстве на нее. Когда Павел I был убит своими приближенными, теми, кто был обязан ему положением и званиями, русский народ, интересы которого он всегда защищал, причислил его к разряду мучеников. До революции люди совершали паломничество к его могиле в Петропавловском соборе: они шли туда помолиться, ибо наделили Павла чуть ли не ореолом святости, и ожидали увидеть чудо. Таким патриархальным было отношение русских к своим императорам, пока это все не исчезло с приходом так называемого прогресса и просвещения.

Мама часто рассказывала о привязанности дедушки к дому, о чаепитиях, на которых бабушка восседала во главе стола. Последние устраивались в ее личных апартаментах, куда приглашались все знаменитые писатели, ученые и другие известные люди. На этих встречах всегда царила атмосфера непринужденности, сердечности и домашнего уюта. Частым гостем был Алексей Толстой.

Дедушка имел обыкновение посещать дома и балы людей, которых он уважал и любил. Он был душой общества и покорял всех своей добротой и образованностью. Позднее эти сердечные и непринужденные отношения между императором, его подданными и членами императорской семьи полностью прекратились.

Единственное, что у меня сейчас ассоциируется с убийством деда, это уличные фонари, задрапированные в черное в знак траура. Помню, как я долго смотрел на них из окна Владимирского дворца, пораженный непривычной картиной.

Причиной смерти деда была свойственная ему обеспокоенность судьбой ближнего. В момент покушения, не заботясь о собственной безопасности, он вышел из саней, чтобы помочь и по мере сил облегчить страдания казака, раненного первой бомбой... Убийца не упустил второй шанс.

Рассказ о моем детстве был бы не полным, если не упомянуть о некоторых выдающихся личностях, сыгравших важную роль в истории России. Это, прежде всего, братья деда и сыновья Николая I - Константин[6], Николай[7] и Михаил[8] - героические фигуры минувшей эпохи, которые воплощали все лучшее, что есть в человеке, - цельность характера, мужественность, благородство и красоту.

В годы правления дедушки дядя Константин командовал военно-морским флотом. Кроме того, он был наместником Польши, хотя и не снискал успеха на этом весьма деликатном поприще. Дядя был ученым мужем, и я слышал, что он даже писал мемуары на арабском! Он придерживался твердых либеральных взглядов, которые подчас мешали его деятельности.

Дядя Константин жил в Павловске, некогда принадлежавшем императрице Марии Федоровне, жене Павла I. Его дворец был окружен великолепными парками и лесами, где мы ездили верхом, а позднее в экипаже. Дядя приезжал к нам на каток в Царское. Он был парализован, и мы обычно подбегали к его саням, вытягивали шеи для поцелуя. У дяди были сильные, крепкие пальцы, и от него пахло сигарами.
Мы присутствовали на отпевании дяди Константина в Петропавловском соборе, фамильной усыпальнице династии. В соответствии с обрядом православной церкви гроб с телом был выставлен для прощания, чтобы скорбящие могли отдать последнюю дань уважения усопшему. Тогда я впервые столкнулся лицом к лицу со смертью.

Супруга Константина, наша двоюродная бабушка, тетя Санни, как мы ее называли, была принцессой Саксен-Альтенбургской[9].

Мы немного побаивались этой старой дамы, когда нас посылали к ней из детской. У нее был высокий голос, красивые седые волосы, и она всегда говорила с нами по-немецки. Я до сих пор помню, как она ездила в открытой карете с чем-то вроде тента над головой, который открывался как зонт. Я нико гда не видел ничего подобного и думаю, что на всей земле только она обладала каретой с таким хитроумным навесом.

Дядя Михаил, мой второй двоюродный дед, был младшим братом дедушки. Он был женат на Ольге Федоровне, принцессе Баденской. Его единственная дочь, великая княгиня Анастасия, вышла замуж за брата матери Фридриха-Франца III, великого герцога Мекленбург-Шверинского, которого я называл дядей Питсу. Их дети - это нынешние королева Дании, великий герцог Мекленбург-Шверинский[10], кузен Фритци и наследная принцесса Пруссии Цецилия, мать прусского принца Луи-Фердинанда, который женился на моей младшей дочери Кире в 1938 году.

Дядя Михаил был наместником на Кавказе и установил полный контроль над территорией. Он присоединил к России западные районы Кавказа, и в 1878 году за эту кампанию был произведен в фельдмаршалы.

Дядя носил густую черную бороду, и весь его вид внушал огромное уважение.
Эти люди являлись лучшими и типичными представителями великого века, на который непревзойденная утонченность и культура последних лет восемнадцатого столетия отбросили свет своего заката. Тем не менее, подобно их отцу Николаю I, они вели очень простой и почти аскетический образ жизни: спали на походных кроватях с кожаными подушками и накрывались шинелью, как в свое время Николай I. Ничем не отличался от них и мой отец. Никогда не забуду, сколько достоинства было в осанке этих людей, с каким искусством они носили военную форму. Это были истинные олимпийцы, унаследовавшие лучшие традиции минувшей эпохи.

Если мы не встречали Рождество в Царском, то проводили его с дядей Сашей[11], тетей Минни[12] и нашими кузенами в Гатчине. Мы нередко ездили туда и в течение года, но Рождество в Гатчине являлось особым поводом для сбора семьи.
Мы восхищались нашими старшими кузенами и несколько завидовали им, потому что они могли делать то, до чего мы еще не доросли.

Миша[13] был любимцем дяди Саши, и мне тоже он очень нравился своим милым характером.

За неделю до Рождества к нам приходила мадам Флотова, одна из фрейлин тети Минни, и интересовалась, какие подарки мы хотели бы получить на праздник.

Мы заказывали книги, ноты, часы с сюрпризом и много других восхищавших нас вещей. С детских лет я очень люблю музыку и помню, что однажды на Рождество я попросил подарить мне пьесы Шопена и Чайковского, но, разумеется, это было позднее.

Елке и подаркам всегда предшествовала служба в церкви, после которой, по традиции нашей семьи, мы собирались в какой-нибудь темной комнате. Затем дядя Саша уходил в комнату, где стояла елка, чтобы узнать, все ли готово. Мы пребывали в томительном ожидании и страшно волновались. Наконец дядя Саша звонил в колокольчик и дверь распахивалась, и мы вбегали в комнату, где на столах вокруг елки нас ожидали великолепные подарки.

Мы очень любили дядю Сашу, он был исключительно добр к нам, и многие счастливейшие часы моего детства, особенно зимой и ранней весной, я провел у него в Гатчине. Туда нас часто приглашал на уик-энд кузен Миша. Весной мы ходили на веслах по живописным, кристально чистым озерам парка, питавшимся родниковой водой, а летом совершали прогулки на велосипедах по его аллеям.

Зимой мы играли во всевозможные игры на снегу: катались на коньках и съезжали на санях с ледяных гор на территории дворца. Спуск был крутым и очень быстрым. Я обычно сидел на коленях матроса, возглавлявшего процессию. Царило беспредельное веселье. Дядя Саша часто наблюдал за нашими играми, получая от них не меньшее удовольствие, чем мы сами.

Во дворце, где он жил с тетей Минни, низкие потолки резко контрастировали с размером комнат, и этот контраст, как и запах свежеструганного дерева, особенно впечатлял меня. Здесь мы собирались, прежде чем отправиться в церковь, и всякий раз, входя, дядя Саша говорил: "Минни, пора, пора". Они имели обыкновение общаться на французском, хотя тетя бегло говорила по-русски.

Дядя Саша обладал недюжинной силой. Когда мы играли в игру собственного изобретения на площадке Аничкова дворца, заключавшуюся в том, что мы били палками по черным резиновым мячам, а затем бежали за ними, он часто выходил к нам на каток в своей серой тужурке и толстой палкой с набалдашником на конце посылал мячи прямо через крышу высокого дворца. Такое по плечу далеко не каждому...

С начала мая до начала августа мы обычно жили в Царском и Красном Селе.

Отец был главнокомандующим Гвардейским корпусом и командующим Санкт-Петербургским округом, который включал губернии в непосредственной близости от столицы, а также Финляндию, Эстляндию, Лифляндию, Псковскую, Новгородскую и Архангельскую губернии. Простираясь далеко на север, этот округ охватывал весьма обширную территорию.

Гвардейские полки расквартировывались в Красном с конца мая до второй половины августа: здесь проходили учения и маневры, неизменно привлекавшие нас, когда мы приезжали к отцу в лагерь. Мы жили в маленьком деревянном домике, отведенном отцу, и поскольку мы часто бывали в войсках, то еще детьми многое узнали о военной жизни. Мать была прекрасной наездницей. Помню, как она скакала галопом с кавалеристами, а мы изо всех сил старались не отставать на наших маленьких пони. Мы сами ухаживали за ними и ежедневно совершали на них прогулки в те летние месяцы. По возвращении нас обычно встречал конюх с подносом моркови и сахара для пони, на которых мы ездили по четыре в упряжке. Они были эстонской породы и, как я полагаю, разводились на островах Даго и Эзель в Балтийском море. Для блеска копыта верховых и каретных лошадей смазывались специальной дегтярной смесью.

Маму очень любили в войсках, и всякий раз, когда кавалерийский полк проходил мимо ее окон, оркестр играл ее любимые вальсы. Мне до сих пор слышатся эти мелодии.

Именины мамы и тети Минни приходились на 4 августа, и по этому случаю мы ездили в Петергоф, чтобы полюбоваться фейерверком и иллюминациями.
В Петергофе я впервые увидел море, которому был позднее отдан в учение и которое стало неизменным спутником моей жизни и остается таковым по сей день.

Фейерверк устраивался с понтонов, установленных в море в непосредственной близости от маленького замка под названием "Монплезир". Когда темнело, мы ездили туда в большом открытом экипаже, запряженном четверкой лошадей, и на каждой из них восседал форейтор, одетый в живописную ливрею французских форейторов.

Дорога к морю шла через Нижний петергофский парк, открытый для публики. В праздничные дни этот парк, знаменитый своей планировкой и фонтанами, расцвечивался множеством огней и выглядел особенно красивым. Дядя Павел сидел впереди, следя за тормозами, а поскольку экипаж был без кучера, он командовал форейторами, словно капитан на корабле. Мне до сих пор слышатся его звучные команды "Налево-направо - стой", разносившиеся по темным аллеям огромного парка.

Обычно мы сидели спереди, наслаждаясь атмосферой беззаботного веселья. От этих счастливых переживаний юности позднее не осталось и следа.

У каждого из нас было по дядьке, все из старых солдат-гвардейцев. Маминых слуг отбирали в основном из Гвардейского экипажа, а служанок - из немок. Мне особенно запомнилась фрау Кнарк и венгерский мальчик Ходура, бывший у нее в услужении.

Уроженка Мекленбурга фрау Кнарк обладала особым даром, встречающимся у сельских жителей той части Европы, где нет крупных городов и где сохранились древние "народные" традиции. Стоило кому-либо из домочадцев ошпарится или обжечься, как звали фрау Кнарк, и своими совершенно немыслимыми заклинаниями она заговаривала волдыри и ожоги, смягчала боль.

Когда мы подросли, родители наняли первую русскую учительницу, мадемуазель Делевскую. Она приходила ежедневно, но не жила с нами. Мы очень любили эту добрую женщину и превосходную преподава тельницу. Она учила нас читать и писать по-русски, причем делала это по-старинному - на грифельных досках. Мы ей порядком докучали своими вопросами, и иногда, заметив нашу усталость, она подбадривала нас, угощая сладостями.

Однажды отец позвал к себе Бориса, Андрея и меня и сказал: "У вас будет наставник; слушайтесь его, как вы слушаетесь меня". Мне было тогда лет семь или восемь, и это сообщение нас очень напугало.

Наставником был назначен генерал Александр Даллер, стареющий артиллерист в отставке. В круг его обязанностей входил подбор учителей, к чему он относился не совсем серьезно, и некоторые из его кандидатур весьма мало соответствовали требованиям. Даллер также должен был следить за нашим поведением, и каждый из нас имел специальный кондуит, своего рода вахтенный журнал первого плавания по морю жизни.

Когда отец с матерью находились за границей, а это случалось довольно часто из-за слабого здоровья матушки, Даллер посылал им отчеты. Много лет спустя, когда мы выросли, мать читала нам эти реляции, и они были настолько забавны, что мы покатывались от хохота.

Как бы то ни было, я буду вечно благодарен Даллеру за то, что он, среди прочего, приучил меня к ручному труду. Он был умелым столяром, и я пристрастился к столярному делу.

В свободное время он читал нам романы Жюля Верна, появившиеся в то время и весьма нравившиеся нам.

Период отрочества, отделяющий раннее детство от юности, очень важен в жизни каждого человека, и поэтому я хочу особо упомянуть о тех, кто участвовал в моем образовании. Как правило, этих людей Даллер отбирал из студентов и бедных гвардейских офицеров.

Прежде всего, я имею в виду отца Александра Дирнова, ведавшего раздачей милостыни от имени нашего семейства. Он наставлял нас в вопросах религии почти до семнадцатилетнего возраста. Он был нашим духовным пастырем, и я испытываю величайшее уважение к этому человеку исключительной эрудиции и культуры, преподававшему нам историю церкви, катехизис и многое другое, что входило в его компетенцию.

К великому сожалению, моя подготовка в области математики на первых порах оставляла желать лучшего. Для меня это был самый важный предмет, поскольку в будущем предстояло связать судьбу с военно-морским флотом, но тогда меня не учили ни высшей математике, ни тригонометрии, ни механике или динамике.

Историю преподавал Всеволод Чернавин, офицер собственного стрелкового полка императорской фамилии, весьма сведущий человек и превосходный учитель. Однако ему мешала манера преподавания, принятая в годы моей юности: большее внимание уделялось запоминанию дат, нежели событиям и людям, т. е. тем главным действующим лицам мировой драмы, каковой на самом деле является история. В результате увлекательный предмет становился крайне скучным и отвратительным. Чернавин обучал нас только истории России, он почти не касался других стран и совсем не проводил сравнительных параллелей. Об истории других стран мы узнавали от учителей иностранных языков. Все ото, естественно, не могло не сказаться на моем отношении к столь важному предмету.

Всеволод Чернавин был превосходным актером-любителем, и в связи с этим я прекрасно помню, как нас впервые взяли в оперу - давали "Отелло". С тех пор Елене не стало от нас житья. Пародируя убийство, мы душили ее подушками и довольно безжалостно запугивали, как это свойственно детям, не имеющим в виду ничего дурного. Она великолепно защищалась от троих мальчишек, игравших в не совсем честную игру, так как она была в явном меньшинстве.

Брат Чернавина, Вячеслав, обучал нас географии. Елена прозвала его "котенком" за полноватую фигуру и черные усы.

Наш учитель французского, мсье Фабьен д'Орлиак, кажется, недавно умер. Он имел троих сыновей, и двое его близнецов приходили играть с нами.

Учителем английского был мистер Браун, очень милый человек, джентльмен до кончиков ногтей. Я помню его длинные седые усы и как он гордился тем, что его фамилия оканчивалась на 'е' - Browne. С ним мы прошли всю английскую литературу, начиная с романов Вальтера Скотта и пьес Шекспира.

Герр Кетцерау, типичнейший тевтонец, учил нас немецкому. Он не был нашим штатным преподавателем, но навещал нас ежедневно. Отличный инструктор по гимнастике, Кетцерау любил упражнения на свежем воздухе. Он привил мне вкус к спорту: верховой езде, плаванию, конькам и гольфу. Я очень любил гимнастику и добился в ней хороших результатов.

Я всегда живо интересовался музыкой, чему весьма обязан герру Кюндигеру. Наш первый учитель музыки совсем никуда не годился, и у него мы ничему не научились. Его звали Боде, и он был гусарским капельмейстером. Герр Кюндигер, напротив, был превосходным музыкантом, и благодаря ему я полюбил фортепьяно, на котором играю всю жизнь.

Члены императорской фамилии участвовали в концертах любительского оркестра, основанного дядей Сашей. Дядя Сергей играл на флейте, а я на кларнете. Руководитель императорского оркестра, герр Флиге дирижировал этими любительскими концертами два раза в неделю во дворце великого князя Михаила. Один вечер исполняли музыку для струнных, а другой - для духовых инструментов...

В детстве из-за чрезвычайно жесткой воды в Царском мы страдали кожными заболеваниями. Она была настолько плоха, что мягкую невскую воду специально привозили для отца из Санкт-Петербурга, а нас дважды возили на лечение в Упсалу, прекрасную водолечебницу в Эстляндии, известную своими грязями. Наша первая поездка не обошлась без приключений. Мы отправились на допотопном колесном пароходе "Улаф", который мало того, что был стар, так еще и напоролся на скалу в шхерах, где их было предостаточно. В конце концов "Улафа" снял со скалы большой линейный корабль, что добавило немало комизма этому приключению.

В Упсале мы остановились в доме, любезно предоставленном в наше распоряжение двумя очень милыми старыми девами графинями Бреверн де ла Гарди, которые иногда навещали нас. Мы взяли с собой полный штат прислуги: лакеев, повара, кучера, а также собственных лошадей.

Упсала - восхитительное местечко, и мы там прекрасно отдыхали: купались в море, прогуливались по борам, посещали концерты и танцевали с находящимися на каникулах девочками из "Патриотического института"[14]. Их было тридцать, а нас всего трое.

Нас наблюдал медик - доктор Юниус, милейший старичок, типичнейший прибалтийский немец. Он хорошо разбирался в сортах яблок и слив, которые в изобилии росли в его саду, всегда открытом для нас.

В связи с Упсалой мне вспоминается случай, столь же комичный, сколь и опасный. Около нашего дома стоял высоченный флагшток, и для него изготовили такой же огромный флаг, который мы поднимали каждое утро. Однажды вместо флага мы решили поднять Елену. Она охотно согласилась принять участие в "заговоре", после чего мы обвязали ее флаглинем и начали поднимать. Наши действия вызвали подозрения матроса, который стоял неподалеку, но не мог понять в чем дело из-за скрывавших нас кустов. Но когда он увидел фигуру девочки, медленно скользящую вверх по шесту, он бросился к нам - и как раз вовремя, ибо ветер уже раскачивал Елену на высоте примерно десяти метров над землей. Излишне упоминать, что этот инцидент завершился заслуженной головомойкой.

Во время второй поездки в Упсалу - также в 80-х - мама была серьезно больна, почти при смерти, но тогда нам об этом ничего не сказали.

Однажды ночью нас срочно вызвали в Петергоф. Чтобы попасть на поезд, который уходил рано утром из Ревеля, ближайшей железнодорожной станции, нужно было проделать за ночь около ста километров. Доктор Юниус снабдил нас огромным количеством яблок, и мы отправились в экипаже, запряженном шестеркой лошадей в сопровождении верховых. Мы успели к отходу поезда, к которому специально для нас прицепили царский вагон.

В Петергофе мы познакомились с тетей Марией, герцогиней Эдинбургской - единственной сестрой отца и моей будущей тещей. В тот критический период она ухаживала за мамой и часто, чтоб мы не шумели, брала нас покататься в императорской карете. Тетя Мария показала нам много мест, которые мы раньше никогда не видели. Она прекрасно знала окрестности Петергофа и иногда во время прогулок делала остановки, чтобы купить фрукты у торговцев, стоявших на обочине дороги. С нами она была строга и не допускала шалостей, хотя у нее было на редкость доброе сердце.

Каждые два или три года, осенью, когда отец освобождался от лагерей в Красном[15], мы отправлялись погостить к дяде Фридриху, тете Анастасии и их детям в Шверин. Мы были в большой дружбе с нашими родственниками и поэтому обожали эти поездки. Престарелая принцесса Пруссии, Александрина, сестра Вильгельма I и великая герцогиня Мекленбург-Шверинская, которую мы звали бабушкой, жила в небольшом замке в Шверине. Она всегда была мила с нами и говорила на изысканном французском XVIII века. Все члены этой семьи были воспитаны в лучших традициях. Бабушка была дочерью короля Пруссии Фридриха-Вильгельма III и его знаменитой красавицы жены, королевы Луизы, принцессы Мекленбург-Стрелицкой. Кроме нее, у Фридриха-Вильгельма и королевы Луизы было еще двое детей: Император Вильгельм I и Императрица Александра Федоровна, супруга Императора Николая I. Однажды бабушка дала обед в нашу честь и, хотя ей перевалило за восемьдесят и она была парализована, она въехала на коляске в нашу столовую, чтобы лично участвовать в трапезе. Несмотря на наш юный возраст, бабушка была в вечернем туалете и драгоценностях, с семейным орденом Романовых (орден Андрея Первозванного) и традиционным веером в руках. Она являла собой образец самодисциплины и утонченности, присущих старому веку.

Сын бабушки, великий герцог Фридрих-Франц II Мекленбург-Шверинский, приходился мне дедом по материнской линии. Помню поразительный по красоте величественный замок великих герцогов Мекленбург-Шверинских. Окруженный огромным озером, он и по сей день является одним из самых знаменитых исторических замков Германии, причем считается, что в нем обитают привидения. Здесь мы обычно и останавливались во время наших частых визитов к родственникам. В один из приездов меня и брата Бориса поместили в башенных комнатах по обе стороны от главных ворот замка. Этот визит совпал со смертью дяди Питсу[16].

Наши комнаты со множеством странных дверей, всегда запертых и ведущих Бог весть куда, напоминали пещеры. Еще совсем юные, мы боялись спать в одиночку в этих мрачных комнатах, и поэтому нас решили поселить вместе в одной башне. В это время тело дяди было выставлено для прощания в часовне замка.

Однажды ночью, когда тело дяди все еще лежало в часовне, нас разбудил стук копыт лошадей, въезжающих во двор замка, затем вновь послышался цокот копыт и громыханье колес экипажа по булыжной мостовой двора. Внезапно наступила тишина, и снова стук скачущих лошадей и шум кареты. На какое-то мгновение, за неимением другого объяснения, мы подумали, что этот необычный шум был вызван сменой караула, выставлявшегося у ворот. Позднее мы поделились нашими впечатлениями с мамой, и она рассказала, что, согласно древней фамильной легенде, если умирал кто-либо из великих герцогов Мекленбург-Шверинских, то за душой покойного прибывала карета, но ни сама мама и никто из ее родственников никогда не видели и не слышали этой кареты.

Это лишь одна из тех сверхъестественных историй, которые происходили в этом внушавшем благоговейный страх месте. Рассказывали также о карлике, придворном шуте XVI века, призрак которого появлялся в покоях замка. Один из великих герцогов пытался умиротворить его беспокойную душу, поставив ему памятник на территории замка, но я не знаю, помогла ли эта уловка положить конец ночным скитаниям призрака.

Мы часто совершали прогулки на весельной лодке по большому Шверинскому озеру в сопровождении воспитателя и лодочника, носившего голубую ливрею. Однажды подул сильный ветер, и мы едва избежали беды. Мы были еще слишком малы, чтобы хорошо грести, к тому же одного из нас пришлось посадить на руль, с которым он плохо справлялся. Таким образом, основная нагрузка выпала на долю воспитателя и лодочника. Мы гребли изо всех сил и уже начали зачерпывать воду, но в конце концов все-таки благополучно добрались до берега.

Отец очень любил ездить в Шверин, так как был страстным охотником, а окрестные леса были идеальным угодьем для охоты на оленей. Позднее я тоже раз или два охотился там. Вообще, поездки в Шверин относятся к моим самым приятным впечатлениям той поры.

Мое первое воспоминание о загранице связано с Швейцарией. Здоровье мамы требовало частых выездов на курорты, и однажды мы отправились в Вевэ. Как мне рассказывали, люди останавливались на улице и говорили моему слуге: "Что за прелестный мальчик!" По моде того времени я носил детский костюмчик с отделкой из тесьмы.

О другой поездке, в Биарриц, я лишь помню, что лепил там пирожки из песка в палатке.

Примерно к тому же времени, к началу 80-х годов, относятся мои первые воспоминания о Париже. Мы оста навливались в отеле Континенталь, который, я думаю, существует и поныне. Мне особенно запомнились омнибусы, курсировавшие по Рю де Риволи, стук лошадиных копыт по деревянным мостовым, щелканье хлыстов извозчиков, а также запах свежего асфальта.

В конце 80-х и в 1891 году, когда мне было лет 12-13, мы отправились в Сан-Себастьян в Испании, где познакомились с испанской королевой Кристиной, родом из Габсбургов. У нее была красивая походка и истинно королевская осанка. Кристина жила там со своими детьми, Альфонсом XIII и дочерьми Мерседес и Марией Терезией. Король был довольно озорным мальчиком - он вечно убегал от своей няни и носился по побережью.

В Испании состоялось мое первое знакомство с Атлантическим океаном. Мы часто купались, и королева Кристина предложила нам воспользоваться ее кабиной для раздевания. Она стояла на колесах, и в зависимости от уровня прилива или отлива ее подтягивали к кромке воды при помощи паровой лебедки с берега. Иногда королева угощала нас рюмочкой Малаги, восхитительного, темного, сладкого испанского вина.

В Сан-Себастьян приезжало много известных людей, в их числе Великий князь Александр Михайлович.

Мы часто совершали поездки вглубь страны, чтобы познакомиться с местными достопримечательностями, такими как Толоса и знаменитый монастырь Лойолы.

Иногда мы посещали фабрики. Мне особенно понравились две из них: одна - бисквитная, другая - выпускавшая знаменитые баскские береты всех цветов радуги.
Королева Кристина владела знаменитым замком недалеко от Сан-Себастьяна, где она скромно жила в окружении очень дружелюбного испанского двора. Все мы восхищались этой замечательной женщиной.

Поездка в Испанию была внезапно прервана смертью тети Алисы[17], Великой княгини, жены дяди Павла, скончавшейся при рождении моего кузена, великого князя Дмитрия, в 1891 году. Отец с матерью вынуждены были срочно вернуться в Россию.

Последнее воспоминание о путешествии за границу в моем детстве связано с Финляндией, великим княжеством, которое, строго говоря, не являлось частью Российской Империи, но находилось в ведении Короны. Здесь мы осмотрели знаменитые пороги Иматры и Валинокоси, эти поистине величественные творения природы. Неподалеку, в поместье генерала Осташева, хорошо ловилась форель. Согласно обычаю, каждую пойманную форель взвешивали и измеряли, а результат записывали на каменных набережных Сайменского канала.

В детстве я никогда не путешествовал вглубь России. Это произошло позднее.

Глава II. Юность

Осенью 1891 года я начал заниматься по программе Морского кадетского корпуса. Как я уже говорил, к тому времени мои познания в области математики были, по меньшей мере, неудовлетворительными, и поэтому мне приходилось усердно трудиться, чтобы догнать сверстников - моих будущих товарищей по морской службе.

Первое время мне не нужно было перебираться в Санкт-Петербург, преподаватели кадетского корпуса приезжали ко мне в Царское.

Занятия оказались очень сложными, так как я не имел ни малейшего представления о механике, химии и тригонометрии. Мне пришлось осваивать эти науки с нуля. В то же время я должен был продолжать изучение Священного Писания и языков, брать уроки музыки и рисования.

Этот упорный труд принес большую пользу, приучив меня с юных лет планировать свой день и находить время для отдыха и физических упражнений, без которых мозг склонен к переутомлению. Уверовав в преимущества, которые дает хорошо натренированное, послушное тело, в течение всей своей жизни я считал необходимым поддерживать себя в хорошей форме. В России, где молодежь, одержимая благоговейным страхом перед экзаменами, доводила себя до состояния полного истощения, я был своего рода исключением.

Юноши и девушки, которые проваливались на экзаменах, становились позором для своей семьи, какое-то время их сторонились, считали неудачниками. Они были обречены на неустроенность в этом мире. Над нашей юностью висела зловещая тень экзаменов.

Страх перед провалом в сочетании с огромным объемом усердно затверженных, но в то же время слишком поверхностных знаний, которые необходимо было усвоить для государственного экзамена, в конце концов превращал молодых людей в бледных, истеричных и изможденных сомнамбул.

Такая система обучения ни в коей мере не служила на пользу России, более того, она содействовала ряду небезызвестных событий в будущем.

Образовался класс изнуренных работой, плохо обученных и неудовлетворенных жизнью вечных студентов, которые в юности испытали панический страх перед экзаменами. Этот страх создал благодатную среду для нигилизма, терроризма и прочих зол, которые могли расцвести только на такой нездоровой почве. Если бы молодежь России поменьше зубрила, а побольше занималась физической подготовкой - а таковая полностью отсутствовала, - то ожидавших нас в будущем печальных событий могло бы не произойти. Именно так называемая "интеллигенция", интеллектуальный пролетариат, а не рабочие и крестьяне были подлинными носителями недовольства и революционных идей. Существует расхожая, но верная пословица: "In corpore sano mens sana" ("В здоровом теле - здоровый дух"). Ей следовало бы стать девизом наших педагогов.

Позднее мне тоже пришлось пройти сквозь жернова этой мельницы и в полной мере пережить все ужасы этого испытания.

Зимой 1891 года меня начали посвящать в секреты теоретической навигации, и в это же время я стал постигать очаровательные нюансы светского этикета, знание которых было необходимо для вступления в жизнь.

Моя первая встреча со сверстницами произошла на уроках танцев, которые устраивала для нас моя мать, она же подбирала нам партнерш. Некоторые юноши и девушки, с которыми я познакомился на этих веселых занятиях, - Кантакузены, Бибиковы, Горчаковы, Барятинские и многие другие - стали моими друзьями на всю жизнь. С особой теплотой я вспоминаю Бориса и Мишу Кантакузенов и их очаровательную сестру Дэлли, впоследствии графиню Нирод.

Затем, как-то неожиданно, кончилось детство, с его неповторимой атмосферой доброты, справедливости, высоких нравственных идеалов, изысканных манер, взаимопочитания и любви, столь свойственных для той особой среды, в которой я вырос.

Все ушло в прошлое, когда летом 1892 года я переступил туманную черту, отделяющую детство от юности, и впервые шагнул в жизнь за пределами родительского дома. Родители меня не баловали и, как я уже сказал, воспитывали в строгости, но я даже вообразить не мог, что меня ожидало. Горькое пробуждение, самое верное тому определение - разочарование, с которым я остался один на один и которое я должен был преодолеть, самостоятельно решая проблемы, неожиданно вставшие передо мной. Впервые я должен был полагаться только на себя, и так, рассчитывая только на свои силы, я пересек границу между детством и внешним миром. Меня ждало море.

Несомненно, отец понимал, насколько трудна будет для меня разлука с домом и вхождение в совершенно незнакомый мне мир. Желая смягчить суровость этого испытания, он привез в Царское моих сверстников, будущих товарищей по морской службе, чтобы мы поближе познакомились друг с другом. Мы вместе пили чай, вместе играли в парке около нашего дома - первая скованность быстро исчезла, и мы подружились.

Родители решили, что мой домашний учитель шевалье де Шек и мой старый слуга Поляшенко будут сопровождать меня на борту учебного судна.

Разлука с родительским домом в раннем возрасте совершенно естественна для английских мальчиков и является неотъемлемой частью их школьного образования. В России, где было всего лишь несколько пансионов, дело обстояло иначе. Школьники жили дома.

Шевалье де Шек был превосходным человеком и скорее другом, нежели воспитателем. Мы с удовольствием вместе занимались силовыми физическими упражнениями, он был непревзойденным гимнастом. Де Шек получил образование в Вене, где закончил университет, и в Женеве. Чтобы получить официальный статус на корабле, он вошел в офицерскую кают-компанию в роли преподавателя иностранного языка, но это была фикция, поскольку ни одного из общепринятых европейских языков, кроме языка совершенно иного рода, о котором мне представится случай рассказать позднее, на корабле не изучалось вовсе.

Мой личный слуга старик Поляшенко был уроженцем Малороссии. Будучи пуританином в ортодоксальном смысле этого слова и человеком весьма набожным, он являлся типичным представителем своего края. Поляшенко был неотлучным спутником моей жизни: в детстве он носил меня на руках, а позднее сопровождал меня в первых учебных плаваниях. Его жена была одной из наших нянь. Эта пара была предана мне той особой преданно стью, которая присуща только русским слугам. Не позволяя почтительности перейти в фамильярность, они по-родительски заботились о своем юном господине. Их отношение было отголоском феодальных традиций старого патриархального общества, которым в 1861 году пришел конец.

С наступлением промышленной революции и передачей земли городам и заводам, дух этой преданности бесследно исчез. Эта революция взрастила безразличных к нуждам своих рабочих фабрикантов и недовольный пролетариат, которые в своей дикой и беспринципной погоне за благосостоянием проложили дорогу великой катастрофе.

Вплоть до моей женитьбы супруги Поляшенко оставались моими домоправителями, и в этом качестве им не было цены. Они были прирожденными слугами и не покидали меня до своей смерти.

И наконец наступил тот день, когда в сопровождении шевалье де Шека и старика Поляшенко, обществу которых я был искренне рад, меня отправили в Санкт-Петербург.

Я и мои товарищи по корабельному экипажу собрались у причала на набережной Невы, и нас с узлами и свертками впихнули на борт небольшого парохода, который отправился вниз по течению широкой Невы, взяв курс на балтийскую военно-морскую базу Кронштадт.

В наши дни, придя на свой первый корабль, курсант попадает в плавающий город, в мир, созданный чудесами техники и изобретательностью науки. Здесь все тщательно продумано, а потому надежность судна, его скорость, вооружение и комфортабельность образуют единое гармоничное целое. Но со мной было иначе!.. Несмотря на то что к началу моей карьеры на флоте переход к паровому двигателю уже произошел, парус все еще оставался едва ли не обязательной принадлежностью корабля.

Я пришел на флот, когда воспоминания о старых, суровых и соленых днях удивительных морских путешествий еще были свежи в людской памяти, когда те, кто посвятил свою жизнь морю, были прочнее связаны друг с другом узами братства и духом ремесла, когда успех и провал, победа и поражение, жизнь и смерть - все зависело от милости морской стихии.

Изучение основ мореплавания прежде всего начинается с освоения парусного судна и умения маневрировать во всех возможных и, казалось бы, невозможных ситуациях, создаваемых коварным и норовистым характером моря. Со времен Великой Армады и вплоть до Трафальгарской битвы победы и поражения в немалой степени определялись умением подчинять себе парус, ветер и море.

Мы зубрили названия деталей этого грозного божества до такой степени, что даже во сне могли перечислить всю такелажную оснастку, все паруса и реи, а также рассказать об устройстве носа, кормы и шкафута в мельчайших подробностях. Вскоре нам стали ненавистны эти скучные занятия.

И была ли в них польза, если, став опытными морскими офицерами, мы уже никогда не ступали на борт парусного судна? Впрочем, тщетность наших усилий стала очевидной позже, когда "ноев ковчег" - корабль Его Императорского Величества "Моряк" - чуть не перевернулся, как только на нем попытались поднять несколько парусов. Он был неостойчив и совершенно неуправляем.

Абсурдность ситуации усиливалась еще и тем, что корабль был совершенно новый, его только что ввели в состав флота, но кто его спроектировал и почему он все-таки был построен таким, до сих пор остается загадкой. Честно говоря, этот фрегат должен был окончить свое существование на дне морском, но, пожалуй, дальнейшая судьба судна как нельзя лучше соответствовала его сущности. "Моряк" стал петербургской достопримечательностью - рестораном на берегу Невы. Безжизненная громадина, лишенная романтического ореола кораблей, которые, совершив великие деяния, отправляются на покой, подобно ветеранам, на теле которых война оставила свои отметины. Монумент недееспособности и несостоятельности.

Если создатели этого судна были движимы стремлением приблизить смерть тех, кому предстояло доверить ему свои жизни, то я бы смог отгадать эту морскую загадку, но поскольку подобное маловероятно, я вынужден признать ее неразрешимой.

Но хуже всего было то, что капитан корабля был старым чудаком, а его старший помощник - грубым, задиристым и назойливым головорезом. Казалось, у него была лишь одна цель в жизни - издеваться над командой. Причем делал он это словно дьявол, которого специально назначили помыкать нами. В свою очередь капитан, в чьи обязанности входило воспрепятствовать такому порядку вещей, довольствовался лишь постоянным замечанием: "Прекратите!"

Любому действию, совершаемому на судне, официально именуемом трехмачтовым фрегатом, предшествовал шквал неистовых оскорблений, без которых ни одна рея не могла быть развернута и ни один парус - поднят. Тогда это казалось мне своего рода ритуалом.

Поток непристойностей извергался с утра до ночи. Человеку, не знающему русский язык, трудно представить себе, что такое русский мат. В своей изощренной грубости ему нет равных.

И все это мне приходилось выслушивать, но, к счастью, я еще многого не понимал, ведь раньше я даже не подозревал о существовании грубых слов.

Но бедняга Поляшенко, который лелеял своего юного Великого князя и заботился о его благополучии, конечно понимал все.

"Куда мы попали, Ваше Императорское Высочество", - не раз говорил он в крайнем отчаянии. Поляшенко не мог смириться с тем, что члену императорской семьи позволили находиться в атмосфере, которая более соответствовала припортовой пивной, чем морскому учебному заведению.

Это было самое неудобное и странное судно из тех, на которых я имел несчастье когда-либо находиться. Должное освещение и отопление отсутствовало, а единственными механизмами на борту были паровые помпы. Этот "блокшив" мог лишь только держаться на плаву. До сих пор из моей памяти не выветрился едкий запах его новой краски и смолы. К счастью, благодаря моему положению, я избежал грубости старпома. У меня была даже собственная кровать, тогда как моим товарищам по учебе, а их было около сорока человек, полагалось спать на подвесных койках.

"Моряк" не мог идти своим ходом, и поэтому нас вели на буксире в Тралзунд среди шхер Финского залива, между Выборгом и Кронштадтом. Все лето 1892 года, вплоть до августа, мы стояли там на якоре.

После первой же попытки поставить паруса от этой затеи пришлось отказаться. Наш "блокшив" дал такой опасный крен, что мы едва не перевернулись. И тогда адмирал запретил предпринимать подобные попытки.

Наших офицеров можно было разделить на две группы. Первую составляли настоящие моряки, они учили нас навигации и мореходному делу, а вторую - "сухопутные моряки" из Морского кадетского корпуса, которые должны были следить за нашим поведением. Но они совершенно не соответствовали своему предназначению и на этом поприще не достигли никакого успеха.

Это были давние береговики, которые однажды, в далекой юности, сходили за семь морей. С тех пор они потеряли всякую связь с морем, поскольку уже никогда, если не считать крайней необходимости, не ступали на палубу. С течением времени они забыли все, что знали.

Попав в Морской кадетский корпус и облачившись в мундир преподавателя, они просиживали там всю свою жизнь. Старые джентльмены в отставке, достопочтенные чудаки, которые провели всю свою жизнь в Кронштадте, где они... ничего не делали! Абсолютно ничего! Тем не менее они считались авторитетами в военно-морском деле, вполне заслуживающими того, чтобы быть нашими воспитателями.

К счастью, позднее положение полностью изменилось, и эта ответственная задача была поручена первоклассным офицерам.

Моими товарищами по учебным кораблям за редким исключением были сыновья моряков. Некоторые из них стали моими друзьями. В русско-японскую войну большинство моих товарищей погибли. Их могилой стало море. С особым сожалением я вспоминаю о моем лучшем друге Кубе, с которым я плавал на "Моряке". Позднее он был моим адъютантом на печально известном "Петропавловске".

Как я уже говорил, на "Моряке" нас было около сорока человек, и вопреки окружавшей нас атмосфере, к которой, впрочем, мы вскоре привыкли, это была веселая и беззаботная компания.

Экипажи кораблей Балтийского флота, которые, казалось бы, должны были набираться из числа жителей побережий Балтийского и Северного морей, с их многовековыми традициями мореплавания, вопреки всякой логике и неизвестно по какой причине составлялись из уроженцев центральных и южных губерний России. Этот факт непостижим и абсурден. Нашими матросами становились крестьяне, пришедшие прямо от сохи, некоторые из них никогда не видели настоящего моря, в то время как совсем рядом, под рукой, были истинные викинги. На обучение этих крестьян уходило семь лет, и это влекло за собой значительные государственные расходы, не считая того, что терялось слишком много времени. Даже превратившись в настоящих матросов, они не воспринимали море как родную стихию. Однако следует признать, что они быстро приспосабливались к новой обстановке и приносили большую пользу. Впоследствии служба на флоте привлекала их тем, что наряду со званием они могли получить начальное образование. А достигнув более высоких рангов - матроса 1-го класса или старшины, при желании они могли получить и среднее образование. Оставляя флот, механики уносили с собой ценный багаж знаний в области инженерии, электричества и других наук.

Мы несли вахты на борту корабля или на паровых катерах, и нам разрешалось выбирать напарников по вахте из друзей.

Нас обучали практике морского дела, которая включала в себя навигацию, хождение на парусных шлюпках, тренировку на реях и умение подавать сигналы, после чего мы закрепляли эти знания теорией.

Подобно стае обезьянок мы лазали по вантам и реям, чтобы досконально изучить все детали корабля и уяснить предназначение каждой из них. Но во главе всего стоял наш верховный и неоспоримый правитель - парус.

Мои товарищи по команде были хотя и грубоватые, но славные малые. В свободное время мы имели обыкновение ходить на лодках на близлежащие острова, которых было несметное множество среди шхер. Большинство из них представляли собой маленькие гранитные скалы, поросшие мхом. Там мы устраивали пикники.

Во время одного из таких походов у нас не оказалось питьевой воды и мы попытались приготовить кофе на морской воде, которая показалась нам не очень соленой. Результат был удручающим! Нас рвало этой отравой прямо в море.

Финский залив безопасен для судоходства, так как на нем установлено много бакенов и маяков. Однако раз в год необходимо проводить осмотр шхер и вновь размечать фарватер. Это следует делать из-за того, что во время весеннего таяния тяжелые льды, увлекая за собой громадные валуны, могут уничтожить разметку фарватера.

Однажды меня навестили мои братья - Борис и Андрей в сопровождении моего друга и наставника с ранних лет генерала Александра Даллера.

Я был чрезвычайно рад возможности продемонстрировать им свои познания в морском деле. Я смотрел на них с тем выражением снисходительного пренебрежения, которое нередко можно заметить на лицах моряков, когда на борту их маленьких царств появляются люди с суши. Этот визит был долгожданным развлечением, которое скрасило однообразие моих будней.

В конце августа нас ждало суровое испытание. На судно прибыла экзаменационная комиссия Морского кадетского корпуса во главе с адмиралом - командующим эскадрой учебных кораблей. Адмирал был типичным представителем ушедшей эпохи и бывалым моряком. С виду этот неповоротливый старик весьма непривлекательной наружности казался настоящим морским волком. Он был честен, прямолинеен и хорошо знал свое дело. Но ботинки адмирала сразили меня наповал: носы их были загнуты вверх, и создавалось впечатление, что они набиты грецкими орехами.

На экзамене должно было выясниться, насколько хорошо мы освоили паруса и такелаж и насколько умело справляемся с управлением корабля при любой погоде. Поскольку судно все-таки не перевернулось, полагаю, что я счастливо отделался от этого экзамена. Я сдал успешно, и это само по себе было немаловажно, так как непрошедшие экзамена на знание парусов неминуемо попадали в черный список "непригодных".

На этом мое пребывание на "Моряке" завершилось, и я был искренне рад распрощаться с ним навсегда.

Тем не менее я не жалел, что мне пришлось пройти через такое испытание. Мое вступление в жизнь было суровым, но оно не сломило меня - я учил уроки и наравне со всеми мирился с лишениями. В те юные годы я приобрел бесценный жизненный опыт.

Зимой 1892-1893 годов я продолжал готовиться к предвыпускным экзаменам в Морском кадетском корпусе, которые мне предстояло сдать весной 1895 года. К этому сроку мне нужно было усвоить огромный объем материала, и чем ближе была первая серьезная проверка моих знаний, тем напряженнее становились занятия.

Большую часть зимы 1892 года и весны 1893 года я провел в Царском и Санкт-Петербурге.

Моими наставниками были высококвалифициро ванные специалисты. Особенно мне запомнился известный океанограф Юлий Михайлович Шокальский, который, насколько я помню, был членом Королевского географического общества. Во всяком случае, он часто ездил в Лондон, где пользовался авторитетом среди ученых мужей того времени.

В детстве я совершил много поездок за границу вместе с родителями, но в центральных губерниях России я не бывал. Санкт-Петербург и территории, его окружающие, считались новой Россией, так как они были сравнительно недавно, по окончании Северной войны в 1721 году, присоединены к моей стране Петром Великим. Эти земли представляли собой западные рубежи России и были совершенно не характерны для страны в целом. Настоящая Россия оставалась для меня terra incognita. Это может показаться странным, но причина заключалась в том, что мой отец, как я уже упоминал, был главнокомандующим Санкт-Петербургским военным округом и, исполняя свои обязанности, ему пришлось изъездить подведомственные территории вдоль и поперек. Этот огромный округ включал провинции, прилегающие к Петербургу, - Финляндию, Эстляндию, Лифляндию, Псков и Витебск, а также Архангельск и территории, простиравшиеся до устьев великих арктических рек. Мой отец принимал участие в знаменитой экспедиции, которая предприняла попытку исследовать возможности Северного морского пути и достичь Новой Земли во время летней навигации, когда море не было сковано льдом.

Россия всегда стремилась открыть путь в Тихий океан через моря Северного Ледовитого океана и Берингов пролив. Этот кратчайший путь позволил бы избежать утомительных плаваний на Дальний Восток с Балтики через Суэцкий канал и мог принести России огромную экономическую выгоду.

Итак, лишь весной 1893 года мне впервые представилась возможность посетить Москву, нашу древнюю столицу, вторую колыбель России.

В то время дядя Серж[18] был генерал-губернатором Москвы, и он пригласил нас с мамой на масленицу.

Мы были в Москве всего два дня, и за это короткое время я получил далеко не полное представление об этом замечательном и ни с чем не сравнимом городе. Мое более близкое знакомство с красотами и сокровищами столицы произошло в 1896 году во время коронации последнего императора.

Все-таки я бы хотел поделиться своими впечатлениями о Москве. Санкт-Петербург - это олицетворение классической строгости, размаха и величия, присущего творениям зодчих XVIII-XIX веков. Этот город был построен согласно четкому плану, поэтому ему недостает той непринужденности, которая создается лишь многовековым спонтанным развитием. Санкт-Петербург - город новый, а потому пока холодный, он совершенно не похож на Москву, которая строилась не одно столетие и которая вобрала в себя историю России начиная со средних веков. Москва представляет собой многоликий ансамбль широких и узких, прямых и извилистых улиц, в котором богатство и бедность сливаются в своевольном беспорядке. Пережившая не один пожар, отразившая не одно вторжение, подвергавшаяся многочисленным разрушениям и реконструкциям, Москва разделила участь всех великих городов, на которых неизбежный ход истории наложил печать случайности. Неожиданно в центре города во всем великолепии своей самобытности предстает Кремль - символ России, воплощение ее славного прошлого. Особое обаяние придают столице утопающие в зелени особ няки знати и купечества. Общеизвестно, что в Москве множество церквей, купола которых разнообразны как по форме, так и по цвету. Именно они и создают неповторимый и притягательный колорит этого города. Уютная и радушная Москва - истинное олицетворение России.

Таким было мое первое впечатление от Москвы. Позднее мне посчастливилось увидеть столицу в ее самом пышном наряде - праздничный город, облаченный в праздничные одеяния, - это была последняя яркая вспышка свечи, которой предстояло погаснуть.

Летом 1893 года я снова ушел в море, но на этот раз на борту учебного корабля "Князь Пожарский". Это был старый, допотопной модели, трехмачтовый броненосец, на пару и под парусами. Благодаря своему размеру и тоннажу, он нес на себе настоящий лес рей и такелажа, на которые, за исключением грот-мачты, нам запрещалось подниматься, так как считалось опасным. Однако, несмотря на его нескладность, мы много ходили под парусами, правда не далее Финского залива.
По судну разносился все тот же, по-видимому совершенно обязательный, нескончаемый поток брани, что и на "Моряке". А по части издевательств над командой капитан и старпом "Пожарского" являлись достойными соперниками их предшественника. У них была та же мерзкая привычка избивать матросов.

Однако было на "Пожарском" и нечто новое и действительно интересное для нас: горизонтальные двигатели и котлы - вполне заслуживающие того, чтобы называться музейными экспонатами.

Когда я пришел на море, старые моряки все еще считали двигатели и тех, кто имел с ними дело, непрошеными гостями, безответственно посягающими на священное и чистое царство парусов. На них смотрели как на нежеланных чужаков, которые появились без всякого приглашения, принося с собой дым, испарения и тлетворный запах.

В какой-то степени и я вскоре убедился в этом на своем опыте, это отношение можно было оправдать, поскольку парус фактически никогда не вступал в какое-либо согласие с паром; между ними не было ни малейшего сходства - принадлежа разным мирам, они мешали друг другу.

Пар навсегда отнял значительную долю романтики, пленительного очарования и тайны моря. Древнее искусство мореплавания отступило перед натиском прогресса. Море, некогда бывшее гордым и деспотичным властелином, жестоким и снисходительным, злобным и ласковым к тем, кто им жил, стало водным пространством, полностью расчерченным на судоходные пути, по которым, подобно поездам, в соответствии с расписанием ходят пароходы, доставляя грузы в самые дальние края земли. Время от времени море все равно будет восставать и налагать и взимать свою дань, но шаг за шагом его будут побеждать не искусством, а бездушным расчетом и откровенным коварством.

Наши кубрики находились в середине корабля и были размещены вокруг шахты над двигателем, в таинственный мрак которого мы могли легко заглянуть, подобно зрителям, которые смотрят на сцену с галерки. И, как в театре, иногда перед нами разыгрывались удивительные действа.

Запуск двигателей корабля - а на подъем паров в его древних котлах уходило 12 часов - сопровождался металлическим лязгом и свистом пара, выходившего из цилиндров. Блестящие рычаги приходили в движение, маховики начинали вращаться, и блики от желтого света ламп вспыхивали на медных трубах, отражаясь на таинственных циферблатах и коленчатых рычагах в глубоком мраке этой преисподней.

Фигуры быстро перемещались, летая туда и сюда в маслянистых испарениях этого ада. Был слышен грохот, свист и вздохи, похожие на дыхание металлического исполина. Раздавался резкий перезвон телеграфа, и торопливые призраки внизу начинали раскручивать еще больше маховиков, поднимать еще больше рычагов, а затем с рывком - двигаясь сначала медленно вперед, потом тяжело падая и плавно отходя назад - кривошипы принимались скользить в неровном ритме все ускоряющегося колдовского танца.

Этот процесс походил на некий фантастический сатанинский ритуал.

У церемонии запуска двигателей был свой верховный жрец и свои жертвоприношения. Эти двигатели считались чрезвычайно опасными и на российском военно-морском флоте был лишь один человек, которого признавали достаточно посвященным в тайны двигателя и способным привести его в действие.
Тем временем шкафут, в середине корабля, наполнялся горячими маслянистыми испарениями. Поднимался туман, захватывавший нас в свои липкие и зловонные объятия. Неудивительно, что к первым двигателям относились неприязненно, как и к тем, кто их обслуживал, - кучке потных, грязных людей, которые, завидев судового офицера, убегали вниз, в сокровенные глубины своего местообитания, как напуганные кролики в кусты.

На борту "Пожарского" были четыре девятифунтовые пушки, которые могли бы порадовать сердце адмирала Нельсона. За исключением того, что орудия заряжались с казенной части, они мало чем отличались от пушек его времени и представляли большую опасность, но не для потенциальных противников, а для нас самих.

Считалось, что на примере этих штуковин нас можно всерьез обучать основам артиллерийского дела. Эти поистине адские машины стояли на колесах и имели восьмифутовый откат, который ограничивался канатами. При каждом залпе орудия норовисто отскакивали. Артиллеристы делали то же самое, но ради собственной безопасности они отпрыгивали подальше от пушек, так как никто не мог предугадать, где эти штуковины приземлятся, к тому же и канаты могли лопнуть. По возможности мы старались обходить эти пушки стороной.

Нам приходилось очень много работать, с раннего утра до ночи, поэтому мы сильно уставали и нас освобождали от ночных вахт. Кроме того, продолжались теоретические и практические занятия по программе Морского кадетского корпуса, чрезвычайно утомлявшие нас.

Когда корабль маневрировал под парусами, одна из его дымовых труб опускалась, чтобы не мешать главной бом-брам-стеньге грот-мачты. Я сейчас не припомню, существовал ли на судне русский эквивалент английской команды: "Down funnel, up screw" ("Трубу вниз, винт наверх"), но, вероятно, существовал. Когда корабль шел под парусами и двигатели были не нужны, винт становился помехой скорости, он отсоединялся и выбирался через специальную шахту на корме.

Эта шахта доставляла нам массу удовольствия. Она была узкой и глубокой, вроде колодца, в глубине которого булькало и пенилось море. Во время шторма килевая качка была наиболее ощутима на корме. И в тот момент, когда корма проваливалась вниз, из шахты с оглушительным залпом вылетал воздух. Мы кидали в этот колодец свои бескозырки и их выбрасывало вверх, как из кратера вулкана.

Условия жизни на корабле были чрезвычайно примитивными, и хотя у меня и была персональная кой ка, я постоянно ощущал недостаток комфорта. На "Пожарском" не было ни душа, ни электрического освещения - тех минимальных удобств, которым надлежало быть на каждом корабле нашего флота в то время.

На помывку мы сходили на берег вместе с командой, а в редкие свободные часы, которые нам отводились, купались в море.

Как подобает юным кадетам, нас обучали традициям российского флота. При входе на квартердек и во время полуденной церемонии раздачи водки команде следовало снимать головные уборы. В заморских водах экипажу выдавался ром.

Питание на наших флотах было отличным, каждый день выдавался свежий хлеб. Перед обедом старпом и старший кок подносили пищу капитану, и тот снимал пробу. Каждое воскресенье боцманский свисток вызывал нас на квартердек, где проходило богослужение, после которого "старик" читал главу из Морского Устава.

После этого команде и нам давали увольнение на берег, а если мы были в море - свободное время.

Единственными официальными наказаниями на русском флоте были заключение в корабельный карцер и лишение увольнения на берег. Последнее внушало нам особый ужас.

Когда флот полностью модернизировали и паруса ушли в небытие, грубому обращению с командой был положен конец, но это никоим образом не помешало поддержанию безукоризненной дисциплины на наших кораблях.

На судне не разрешалось пользоваться спичками и ножами, за исключением ножей, специально прикрепленных тонкой кордолентой к нашей форме. Упавший сверху нож представляет очевидную опасность.

Вместо спичек применяли запалы, которые хранились в специальных латунных ящиках; мы имели обыкновение играть в салки, гоняясь друг за другом с этими запалами в руках. Когда экипажу разрешалось курить, запалы зажигались по команде с мостика.

Нам не приходилось выполнять никакой физической работы, за исключением практических занятий на реях и веслах, с парусами, канатами и пушками. Надраивание палубы считалось обязанностью команды. Кстати, матросы никогда не носили ботинки, они ходили босиком и очень страдали из-за того, что их ноги были стерты от лазания вверх и вниз по вантам.

В августе 1893 года я отбыл с "Пожарского" и вернулся к родителям в Царское Село.
Осенью того же года мы всей семьей отправились в Испанию. Несмотря на то что я уже дважды посещал эту страну, к тому времени мне удалось осмотреть лишь малую часть Испании - Землю Басков, а этого было крайне недостаточно, чтобы получить полное представление об исторических ценностях и памятниках славного прошлого одной из самых замечательных стран Европы.

Мой отец испытывал особый интерес к Испании, превосходно знал ее историю, а потому лучшего гида мы и желать не могли.

Кроме того, мы были удостоены особой привилегии осмотреть сокровища и произведения искусства, которые ревностно охранялись духовенством и к которым допускались только члены королевских семей. Хотелось бы знать, многие ли из этих ценностей были спасены от вспышек слепой ненависти, от отвратительной страсти истреблять все красивое и величественное, которая проявляется в те минуты, ко гда человек теряет свое обличье и превращается в варвара.

Мы посетили Вальядолид, Сарагоссу, Барселону, Валенсию и много других исторических мест, которые теперь ассоциируются с трагедией, происходящей в этой стране скорби - tierra de los dolores[19].

Во время этой поездки я впервые побывал на корриде, в страсти, безоглядной смелости и жестокости которой наиболее полно проявляется истинная натура иберийцев.

Будучи в Испании, мы воспользовались возможностью посетить ряд школ, учреждений и фабрик и получили общее представление о социально-экономическом положении страны на исходе прошлого века.

Наше путешествие по Испании завершилось на Балеарских островах, роскошь и неземная красота которых произвели на меня незабываемое впечатление. Меня поразило множество сталактитовых пещер на южном побережье Майорки.

После этих ярких и веселых каникул я вновь приступил к занятиям. На этот раз я на несколько месяцев уезжал из Царского и жил один в Санкт-Петербурге, чтобы преподавателям было удобнее меня посещать.

Мне приходилось очень много работать, с девяти утра и до позднего вечера. В программу входило изучение морского инженерного дела, котлов и двигателей, электротехники, механики, наземной фортификации, морской астрономии и других дисциплин. Кроме того, я брал уроки, не относящиеся к курсу Морского кадетского корпуса. Несмотря на такое перегруженное расписание, я находил время для выходов в свет и физических упражнений. Как правило, около часа перед ужином мы с Шеком занимались в гимнастическом зале Владимирского дворца.

Я всегда был заядлым теннисистом, и в зимние месяцы 1893-1896 годов часто играл на закрытых кортах дяди Николаши[20] и графа Шувалова, которого мы звали Бобби. Кроме того, в нашем распоряжении был корт, который устроили в помещении одного из больших складов военно-морской верфи.

Отец и дядя Алексей[21], равно как и многие иностранные дипломаты, часто присоединялись к нашим полным беззаботного веселья играм.

Дядя Алексей облачался в странное одеяние собственного изобретения - что-то вроде мефистофелевского костюма в красную полоску, - которое делало его похожим на настоящего шпрехшталмейстера. Он очень гордился тем, что был единственным обладателем такого фантастического наряда, и любил демонстрировать его окружающим. "Я одет лучше любого из вас", - не раз говорил он нам.

Когда в перерывах между сетами мы пили чай - а его нам подавали из находившегося неподалеку дома дяди Алексея, - мальчишки из мореходного училища, которые подносили нам мячи, начинали дурачиться и поднимали такой шум и гам, что дядя Алексей своим зычным командным голосом призывал их к порядку.

Мне доставляли большое удовольствие практические занятия по составлению морских карт, а также проведение съемки местности, которое я выполнял под талантливым руководством Юлия Шокальского на озере в Царском.

В не меньшей степени меня увлекала морская астрономия, которую преподавал Г. Шульгин.

Летом 1894 года я присоединился к экипажу учебного корабля "Воин". Это был фрегат, оснащенный по последнему слову техники и построенный в 90-х годах на заводе Мотала в Швеции. Отличные двигатели, электрическое освещение, каюты, души - все это приятно отличалось от тех примитивных условий, к которым я привык.

Однажды мне приказали явиться к капитану. Я предстал перед стариком, предчувствуя недоброе, но был приятно разочарован.

"Ваше Императорское Высочество должны явиться к Его Величеству, - объявил он.- У борта стоит миноносец, который доставит вас к императорской яхте".

Я был в восторге! Это означало, что я смогу отвлечься от рутинной жизни на борту корабля и приятно провести время с дядей Сашей, который всегда думал и помнил обо всех и о каждом.

В это время он был на отдыхе и ходил на своей яхте "Царевна", английской постройки, по Финскому заливу. Я сошел на миноносец и вскоре поднялся на борт "Царевны", где меня ждали дядя Саша, тетя Минни и мои кузены.

Я провел с ними два восхитительных дня и получил истинное удовольствие. Мне удалось отличиться. Дядя Саша устроил лодочные гонки для кузенов - Миши, Алексея Михайловича и меня. Каждому из нас предназначалась весельная шлюпка с офицером на руле. Я легко выиграл гонки на нескольких дистанциях и, возвратясь на яхту, получил от дяди Саши чудесный подарок.

К сожалению, это была моя последняя встреча с ним.

Кузену Алексею[22] тоже было суждено вскоре покинуть нас. Обстоятельства, приведшие его к смерти, были весьма драматичными. Кузен Алексей заканчивал курс обучения в море. У него было слабое здоровье, и, когда во время шторма он сильно простудился, его отцу, Великому князю Михаилу Николаевичу, посоветовали прервать занятия сына, пока тот не выздоровеет. Но Великий князь Михаил, у которого было сильное, а возможно, и чрезмерное чувство долга, не предпринял ничего и настоял на том, чтобы мальчик завершил обучение. В результате у кузена Алексея началась двусторонняя пневмония, от которой он и умер. Великого князя Алексея хоронили в форме гардемарина, хотя ему и не суждено было надеть ее при жизни.

В октябре 1894 года скончался Император Александр III - смерть пришла к нам и ко всей России.

Преждевременная смерть человека, который с таким достоинством нес на своих широких плечах груз ответственности за свою огромную империю, человека, во время правления которого впервые за многие столетия не было войн, явилась непоправимой утратой.

Во время его царствования все чувствовали себя в безопасности, потому что знали - у руля государственного корабля стоит сильный человек.

Этот красивый светловолосый гигант обладал железной волей, он ненавидел лесть и обман, никогда не кривил душой и всем казался совершенным творением природы. И телом и душой он был настоящим богатырем, сродни легендарным героям русских былин. Как Артур у англичан и Зигфрид у германцев.

Александр III был образцом российского государя.

Если бы он не умер, когда ему было лишь 49 лет, то ни японской войны, ни революции 1905 года, а возможно, и мировой войны и последовавших за ней чудовищных кровопролитий могло бы не быть. Россия и не исключено, что и весь мир, могли быть избавлены от этой голгофы.

Его смерть стала зловещим закатом, после которого мрачные сумерки, предшествующие той страшной ночи, что погрузила Россию во тьму, начали неумолимо сгущаться. Его смерть была началом конца.

Светлые воспоминания о Гатчине, Петергофе и Аничковом дворце остались в прошлом. Всем веселым праздникам, устроителями и душой которых были Император Александр III и Императрица Мария Федоровна, внезапно пришел конец.

Государь стремился поддерживать атмосферу мира и дружелюбия в императорской семье, и в этом ему помогала его красивая и обаятельная жена. Тогда мы были единой большой семьей. Он был отцом для своей семьи и для своего народа, и все воспринимали его именно так.

Я помню все чудесные балы и обеды, которые они озаряли своим присутствием.
Большие празднества, предшествующие Великому Посту, суровость которого возрастала по мере приближения к Пасхе, как правило, заканчивались балом в Аничковом дворце. Мы все съезжались туда на закрытие сезона.

Обычно балы начинались с фигурных танцев, их сменяли кадрили и котильоны, в заключение шли мазурки. Венские вальсы, все, кроме двухшагового, в то время не разрешались.

Иногда дядя Павел руководил этими танцами, что было совсем не легко. Нужно было обладать большим умением, чтобы задать правильный тон и поддерживать его. В перерывах гости почтенного возраста играли в карты, а мы чудесно развлекались, сообразно нашему юному возрасту.

Обилие цветов вносило в атмосферу этих замечательных праздников особую непринужденность, которой были лишены официальные балы при дворе.

На балах Большого двора кавалеры подносили своим дамам разноцветные ленты с приколотыми к ним колокольчиками. Между дамами шло соперничество за обладание этими лентами, так как та, у которой их оказывалось больше всех, становилась героиней дня. Во время бала эти ленты носили перекинув через плечо. Это была очень давняя традиция нашего двора.

Я отчетливо помню, как в детстве мать отдавала нам свои ленты, когда на утро после бала мы приходили к ней туалетную. Они служили нам вожжами при игре в "лошадки".

Мои родители и все члены императорской семьи находились у постели дяди Саши, когда он умер. Это произошло в Крыму, в Ливадии.

Это был жестокий удар для тети Минни. Она была отличной супругой государю и как нельзя лучше соответствовала своему высокому положению.

Смерть Александра III стала трагедией для России, трагедией, глубину которой я в полной мере смог осознать только сейчас.

С его смертью канули в Лету дух взаимопонимания, непринужденность и веселье, царившие в нашей семье.

На похоронах Александра III присутствовали члены царской семьи, а также посланники иностранных государств. Среди них - принц Уэльский, представлявший Англию, герцог и герцогиня Эдинбургские и герцог Коннаутский, который впоследствии представлял свою страну на церемонии коронации последнего Императора России.

В то время как все пребывали в Ливадии, я оставался в Царском и, будучи старшим из находившихся в Петербурге Великих князей, попал в довольно щекотливое положение. В соответствии с этим статусом мне приходилось принимать множество офицеров, которые жаждали присягнуть на верность новому государю. Они надоедали мне с утра до ночи.

14 ноября 1894 года по старому стилю мой кузен, последний Император, женился на Александре Гессенской. Двор все еще был в глубоком трауре по его отцу. Кузен Михаил, два моих брата и я были шаферами на церемонии заключения брака в соборе Зимнего дворца. По этому случаю я был облачен в форму гусарского полка, право на ношение которой, равно как и на формы трех других полков[23], было передано мне дедом еще при рождении.

Это событие прошло очень скромно, в кругу семьи, и не сопровождалось какими-либо празднествами.

Конец 1894 и начало 1895 года я полностью посвятил учебе.

Весной 1895 года наступила ужасная пора экзаменов. Мои нервы были на пределе. Ожидание неизвестности угнетало меня, как кошмарный сон. Можно привыкнуть ко всему на свете, но только не к экзаменам. Воспоминания о них преследуют каждого всю жизнь, тогда как другие события и переживания детства забываются.
Экзамен состоялся во Владимирском дворце.

Великий день настал, и я очутился лицом к лицу со своими грозными инквизиторами, с ареопагом, возглавляемым директором Морского кадетского корпуса. К моему ужасу, среди них был и мой отец.

Государственные экзамены в России имели любопытную особенность. В известной степени успех экзаменуемого зависел от фортуны, а не от того, много или мало он знал. Это было делом везенья. Вопросы относились ко всем предметам, входящим в программу, и в каждом из них крылась загадка, придумать которую мог лишь изобретательный ум экзаменатора. Листочки бумаги, на которых были написаны вопросы, раскладывали на столе, покрытом зеленой скатертью. Казалось, что без этого необходимого атрибута, как без знамени, не мог обойтись ни один экзамен.

Нужно было вытянуть билетик этой зловещей лотереи и поразмыслить над ним некоторое время, прежде чем быть допущенным в зал суда. Положение члена императорской семьи ни в коей мере не влияло на мои шансы на успех или провал. Со мной обращались так же, как с остальными. Я сдал и испытывал огромную радость и облегчение - все мои недобрые предчувствия не оправдались.

Успешно пройдя это испытание, я получил звание старшины. Молниеносное продвижение по службе было не в правилах нашей семьи. Каждый из нас должен был пройти суровую школу, наравне со всеми вкусить все тяготы службы и познать жизнь во всех ее проявлениях.

В этом и заключалась мудрость наших традиций.

Летом 1895 года дядя Алексей, который в то время был генерал-адмиралом российского флота, решил, что его юного племянника надо вознаградить за тяжкий труд и дать ему возможность развлечься перед плаванием на четвертом и последнем учебном корабле "Верный".

В эти дни в Германии готовились к торжествам по случаю завершения строительства Кильского канала.

Российскую эскадру возглавлял флагманский корабль адмирала Скрыдлова "Рюрик" - самый новый и самый современный по оснащению броненосец того времени.

Ранее у меня не было возможности познакомиться с Балтикой должным образом, так как наши учебные корабли курсировали лишь в узких водах Финского залива, между Кронштадтом и Гельсингфорсом.

И только на "Рюрике" я впервые вышел в открытое море.

По прибытии в Киль - военно-морскую базу Германии на Балтике - я принял участие в торжественной процессии ввода боевых кораблей в канал на борту русской канонерской лодки "Грозящий". Караван вел император Вильгельм II с борта своей яхты. Мы были восхищены не только этим шедевром инженерного искусства, но и превосходным состоянием германского флота. Должен признаться, что в конце 90-х годов наш флот производил жалкое впечатление: большинство кораблей совершенно устарело и не было пригодно к использованию - флот подлежал полной реорганизации.

Когда мы вернулись в Киль, на борт "Рюрика" взошел кайзер, который всегда проявлял повышенный интерес ко всему русскому и был истинным другом нашей страны. Он верил в ценность дружественных отношений между двумя империями и лелеял мечту о создании сильного союза Германии с Россией.

Кайзеру доложили о моем присутствии на борту корабля, и он пожелал встретиться со мной. Я стоял правофланговым в строю старшин "Рюрика". Поздоровавшись с офицерами, кайзер подошел ко мне, пожал мне руку и сказал несколько добрых слов. Позднее я был приглашен на поистине роскошный обед, на котором присутствовали почти все германские князья и многие другие королевские особы. Кайзер выпил за мое здоровье. Я был очень взволнован, ведь такое случилось первый раз в моей жизни. И тут же кайзер вручил мне орден Черного Орла.

Остаток этого холодного дождливого лета мы ходили на "Верном" между Ревелем, Гельсингфорсом и Балтийским портом. Стоял густой туман, и море было серым и неприветливым.

Нам удалось развеять скуку и мило и непринужденно повеселиться во время недолгой стоянки в Балтийском порту, где мы устроили танцы с местными девушками в одном из портовых ангаров.

Балтийский порт входил в состав Санкт-Петербургского военного округа. В те дни мой отец был с инспекцией в этом районе и навестил меня.

Мое пребывание на учебном корабле "Верный" закончилось практическим экзаменом, на котором экзаменационная комиссия, следовавшая за нами по пятам, проверила наши знания по навигации, торпедам и ряду других дисциплин. После того как были проведены шлюпочные гонки, я навсегда покинул царство паруса и вступил в мир больших кораблей, в котором о парусах вспоминают, как о чем-то давно минувшем.

Осенью того же года вместе со своим другом и воспитателем шевалье де Шеком я совершил первую вполне самостоятельную поездку за границу. Мы отправились в Швейцарию, где я впервые попробовал заниматься альпинизмом. Мы не пытались устанавливать какие-либо рекорды и поднимались на небольшие высоты. Путешествие прошло великолепно и, объездив эту необыкновенно привлекательную страну вдоль и поперек, мы возвратились в Россию. На обратном пути мы на несколько дней остановились в Кобурге у дяди Альфреда и тети Марии[24], герцога и герцогини Эдинбургских, моих будущих тещи и тестя (впоследствии правящего великого герцога Саксен-Кобург-Готского).

Мой последний экзамен должен был состояться ранней весной 1896 года. Как всегда, я усердно готовился и страшно волновался, опасаясь провала. Однако я вновь преуспел и перешел в старший класс Морского кадетского корпуса, что приблизило меня к получению звания гардемарина, которое давало право носить якорь на погонах. Позднее, после реорганизации флота, было введено звание, соответствующее гардемарину, но в пору моей молодости такого звания еще не существовало.

Мне предстояло узнать еще много полезного, плавая на разных линкорах, которые бороздили воды других морей, но на душе у меня было легко, свободно и спокойно от осознания того, что невыносимая скука теоретических занятий осталась позади.

Впереди была практика. Полагаю, что, за исключением чрезвычайных обстоятельств, человеческому мозгу не приходится выдерживать таких нагрузок, как в первые годы учебы.

Была весна, а весна в России - это мое самое любимое время года. Время, когда природа постепенно пробуждается к новой жизни.

Я испытывал радость успеха, радость хорошо исполненного дела, которая приходит после изнурительного умственного труда.

Мои друзья, которые прошли через такие же испытания, устроили вечеринку. Она состоялась в родительском доме Шереметева и прошла необычайно весело, ибо волнения, тревоги и напряжение, связанные с экзаменами, остались позади и уступили место беззаботности. Был приглашен цыганский хор, без которого в те добрые старые дни не могло обойтись ни одно торжество.

К концу вечеринки мы были изрядно навеселе, за что бедному Шереметеву потом попало.

Весной 1896 года в Москве должна была состояться коронация последнего Императора. В обеих столицах развернулась лихорадочная деятельность. Весь свет Петербурга собирался к отъезду, а Москва готовила пышный прием.

Во всех дворцах императорской семьи в Санкт-Петербурге шли последние примерки, отдавались последние распоряжения, иными словами - царила предпраздничная суматоха. Мы должны были взять с собой лошадей, экипажи и прислугу.

В конце концов, когда все было готово, мы отправились в Москву. На время коронационных торжеств в распоряжение нашей семьи был предоставлен Николаевский дворец Кремля.

Все в Москве меня удивляло. Находясь в своей собственной стране, я будто бы попал в совершенно другое государство. Я уже говорил о своем впечатлении о Москве, но теперь мне предстояло ближе познакомиться с этим городом, который предстал передо мной во всем блеске своей красы. Вместе с отцом, чья любовь к истории делала его рассказы о прошлом первопрестольной зримыми, мы прошли по музеям, осмотрели покои Московских царей, Грановитую палату, знаменитые храмы - все, в чем жил дух старой Руси.

Москва облачилась в свой самый пышный наряд. Улицы были празднично украшены, и по этому случаю вдобавок к уже существующим местам увеселения публики были установлены специальные строения. Москва напоминала город из волшебной сказки. За исключением одной трагической оплошности[25], организация торжеств была безукоризненной.

В день коронации мы собрались в Петровском дворце, в окрестностях Москвы, и готовились к торжественному въезду в столицу. Каждому из нас было отведено свое особое место. В процессии принимали участие королевские особы со всей Европы и стран Востока. Мужчины оседлали коней, а дамы заняли места в золоченых экипажах. Я ехал на боевом коне серой масти, которого эмир Бухарский[26] подарил моему отцу. Этим резвым и норовистым скакуном было нелегко управлять. На нем был искусно вышитый чепрак - настоящий шедевр. Надо сказать, что все - от мельчайших деталей до величественной кульминации этого незабываемого события - являлось образцом высочайшего искусства и изысканного вкуса.

Император въехал в Москву на белом коне, возглавляя пышную кавалькаду. За ним следовали братья его покойного отца, облаченные в формы своих полков, мы и представители королевских семей всех монархий Европы. По-восточному пестрые костюмы наших азиатских вассалов добавляли в этот праздничный калейдоскоп яркие краски.

Следом за блистательной кавалькадой двигалась процессия золоченых экипажей, сверкающих в лучах теплого весеннего солнца. Казалось, что природа и человек объединили свои усилия, чтобы создать это уникальное зрелище.

Вереница экипажей, большинство из которых принадлежали русским императрицам XVIII столетия, доставляла к месту коронования королевских особ Европы, сиявших в блеске своих праздничных одеяний. Среди них были признанные красавицы своего времени.

Экипаж Императрицы следовал рядом с экипажем Марии Федоровны, как всегда величественной, не смотря на ее тяжелую утрату. В другом экипаже ехали прелестные дочери герцога и герцогини Эдинбургских, поразительная красота которых, а равно как и великолепие других дам, придавали этому торжеству особое очарование.

Процессия двигалась по улицам Москвы, и ее сопровождали восторженные приветствия народа, собравшегося со всех концов необъятной России, для того чтобы стать свидетелем этого грандиозного события.

Приближалась кульминация великого дня. Коронация состоялась в Успенском соборе Кремля.

Несмотря на то что собор был переполнен, что церковная служба длилась бесконечно долго, что все это время пришлось стоять в духоте, церемония производила необыкновенное впечатление. Такие моменты озарения приходят лишь однажды в жизни.

Для церемонии коронации был собран хор, состоявший из лучших мужских голосов нашей огромной страны. И в крохотной деревенской церквушке, и в вагоне поезда, идущего на восток, и даже в глухом лесу русское пение - поистине уникальное явление, оно почти божественно. Это всецело самобытный национальный дар.

Подобно морским волнам созвучия раскатывались и обрывались на таких высоких тонах, что в них чудилось что-то неземное. Собор был наполнен музыкой, она проникала в его самые укромные уголки. Хор заклинал, торжествовал и грустил, пробуждая в нас мысли о бесконечности. Казалось, что сами небеса сошли на землю.

Сложные обряды миропомазания следовали один за другим в беспрерывном течении величественного церемониала. Воздух был тяжел от ладана. Блеск расшитых золотом одеяний и сверкание драгоценных камней слепили глаза.

А тем временем на великолепное собрание священнослужителей и на всех участников этой церемонии строго взирали из своих позолоченных и серебряных окладов лики святых, на которые горящие лампады отбрасывали свой мерцающий свет. Великое и непостижимое таинство пребывало в согласии с Божественной бесконечностью.

Церемония коронации завершилась, и нас ожидало необычайное веселье - грандиозные балы и рауты для королевских семей и представителей великих держав. Мы познакомились с ночной жизнью Москвы, с ее великолепными театрами и кабаре.

Казалось, прошлое и настоящее объединились в последней грандиозной попытке испить чашу веселья до дна, прежде чем на них падет мрак. Это напоминало последнюю яркую вспышку догорающей свечи.

Неистощимая на выдумки знатная молодежь, приехавшая в Москву из Европы, вовлекала нас в свое безудержное веселье. Один из участников весьма бурно проведенной ночи сетовал мне, что из-за ужасного воспитания, данного ему дедушкой, он не смог насладиться весельем сполна.

Другой - сиамский князь - стал предметом нашего дружеского подзадоривания.

Музыка, пение, танцы, общество очаровательных дам, пышные обеды во дворцах московской знати, встречи с отпрысками древних родов России и представителями торговой аристократии, восхитительные беззаботные полночные часы и изысканные любезности - все это навсегда осталось в моей памяти.

Великобританию представлял посланник королевы - герцог Коннаутский, а королевскую семью - герцог и герцогиня Эдинбургские, их дочери и сын - кузен Альфред. Среди прекрасных дам королевских фамилий дочери герцога Эдинбургского[27] отличались своей ослепительной красотой.

Я был занесен в список почетных гостей коронации.

Сдав последний экзамен, я получил право на звание мичмана Императорского военно-морского флота, на год опередив своих однокашников. Но, прежде чем мне присвоили первое офицерское звание, я должен был соблюсти определенный строгий протокол.

При получении офицерских званий члены императорской семьи должны были давать две присяги Императору: первая - клятва члена императорской семьи, вторая - обычная воинская.

Церемония принятия присяги состоялась в Чудовом монастыре Кремля в присутствии Императора, его двора и представителей иностранных королевских родов. Я стоял под штандартом Гвардейского Флотского экипажа, который держал красивый старшина, а справа от меня стоял офицер флота.

Когда гости разъехались и жизнь вошла в прежнее русло, я поехал с отцом на Нижегородскую ярмарку -российский центр торговли.

Нижний Новгород пришел на смену своему древнерусскому тезке - городу-республике Великому Новгороду - и стал играть важнейшую роль в торговой жизни России. Могущество Великого Новгорода было подорвано Иваном IV Грозным, он же покончил с процветающей восточной торговлей в Казани, татарском городе на Волге, который был самым северным аванпостом ислама. Монополия татар в торговле перешла к Нижнему Новгороду. Этот город знаменит еще и тем, что там родился национальный герой России - Минин, который в период хаоса междуцарствия в начале XVII столетия возглавил национальное восстание против польского нашествия.

Бытует мнение, что Россия не знала среднего сословия. Однако это предположение ошибочно. Средним классом страны были торговцы - от мелких лавочников до крупных купеческих династий.

В Москве, а затем и в Нижнем я познакомился с русским купечеством. В обоих городах нас принимали с большим размахом. Купцы произвели на меня впечатление высококультурных и вполне европейских людей. Среди них особенно выделялся член знаменитой московской купеческой династии Савва Морозов.

Благодаря нижегородским купцам мы отлично провели время и, как правило, по утрам испытывали "чувство недомогания".

Отец хотел, чтобы я получил представление о служебных обязанностях армейского офицера, и потому летом 1896 года меня зачислили в пехотный стрелковый полк императорской семьи.

Наш лагерь стоял в Красном Селе, русском Альдершоте[28]. Мне, как и другим офицерам, выделили маленький бревенчатый домик, подобный тому, что мы с матерью занимали в 80-е годы, во время посещения военного лагеря в Царском.

В то лето в Красном я с удовольствием посещал великолепные представления - комедии и балеты с участием актеров императорских театров. В технике сценического перевоплощения русским актерам нет равных, в их игре нет ни малейшего следа фальши. Я думаю, это происходит оттого, что они даже не подозревают, что делают нечто сверхъестественное: они живут в своих ролях, какими бы те ни были, с успехом создавая ощущение реальной жизни на сцене.

Отец считал, что мое воспитание не будет полным, если я не познакомлюсь с достопримечательностями Европы, и поэтому он решил отправить меня в Италию.
Осенью богатого на события 1896 года я вместе с друзьями - Мишей Кантакузеном и Ушаковым - отправился в поездку по Италии. Мы не теряли времени и осмотрели все, что заслуживало малейшего внимания - от озер на севере до Сицилии.

Зимний сезон 1896 года был самым блестящим из тех, которые только можно себе представить. Молодая императорская чета устраивала массу приемов - балы и вечеринки шли беспрерывной чередой.

Зимой 1896 года я был зачислен в первую роту Ее Величества и начал службу в Морской гвардии. Я прослужил в ней двадцать лет, вплоть до революции, а в 1916 году последний Император назначил меня командиром Гвардейского Флотского экипажа.

Глава III. Направление на восток

Ранней весной 1897 года мы с братом Борисом отправились в Канны.

У меня есть особая причина упомянуть об этой поездке на юг Франции, потому что именно в тот раз я впервые встретился с королевой Викторией. Она остановилась в знаменитом отеле „Симьез" в Ницце.

Мы зашли в гости к дяде Альфреду, герцогу Эдинбургскому, в его Шато Фаброн[29], и он предложил нам пойти с ним на прием к королеве-матери. Нужно сказать, что дядя Альфред очень гордился своими русскими родственниками и любил представлять их членам английской королевской семьи.

Мы были на обеде у королевы Виктории, и эта женщина покорила нас своим добродушием. В ней было нечто особенное, то, что уже при первой встрече позволяет распознать сильную личность. Насколько я помню, среди присутствовавших на обеде была и принцесса Беатриса Баттенбергская в сопровождении своего неизменного слуги-индуса. Пожалуй, это все, что осталось в моей памяти о первой встрече с королевой.

Вернувшись на родину, я поступил служить на корабль „Россия". Несмотря на то что это судно уже было введено в строй, оно все еще находилось во власти инженеров и рабочих. Меня весьма обрадовало назначение на этот новый корабль, поскольку он был последним пополнением нашего флота и последним словом в кораблестроении того времени.

Это судно, построенное на российских судоверфях российскими инженерами, послужило прототипом многих прославленных кораблей, как в нашей стране, так и за границей, которые являлись лишь усовершенствованными копиями этой модели. Кроме того, именно на „России" мне предстояло приобрести опыт морского офицера.

Благодаря удачному сочетанию быстроходности, тяжелого вооружения и дальнего радиуса действия, этот корабль считался уникальным творением своего времени.
Поскольку соединения российского флота дислоцировались на значительных расстояниях друг от друга - Балтика, Тихий океан, Черное море, нам были необходимы корабли дальнего радиуса действия. Исходя из этого конструкторы снабдили „Россию" необычайно вместительными бункерами, которые идеально вписывались в организм корабля и ни в коей мере не мешали его основному предназначению. В этом и заключался секрет его успеха.

Кроме того, „Россия" была вооружена восьми и шестидюймовыми орудиями, оснащена двумя отличными реверсивными двигателями и котлами типа Бель-Вилль. Имелся на ней и вспомогательный двигатель поменьше, от которого было мало толку, если не считать, что он служил бессменной темой для наших острот в кают-компании. Однажды кто-то в шутку предложил убрать этот аппендикс, а на освободившемся месте устроить плавательный бассейн. На борту военных кораблей каждый дюйм дорог, поэтому впоследствии стали обходиться без вспомогательных двигателей.

„Россия" была очень комфортабельным судном. Полагаю, что это был первый военный корабль с холодильником для мяса и с аппаратом для изготовления льда. К тому же собственная пекарня каждое утро снабжала нас свежим хлебом.
„Россия" произвела большое впечатление в мире, и я думаю, что корабли „Террибл" и „Пауэфул" („Грозный" и „Могучий") были ответом Великобритании на ее появление.

С утра до вечера на палубах и во внутренних помещениях корабля стоял страшный шум. Непрекращающиеся стук, грохот и лязг вперемешку с дребезжанием пневматических дрелей и клацающими ударами стали о сталь создавали впечатление, что на судно выпустили целый легион дьяволов. Маляры, инженеры и рабочие поторапливали друг друга. Они спешили закончить отделочные работы, так как „России" предстояло стать нашим эмиссаром на бриллиантовом юбилее королевы Виктории.

Все для меня было новым - и корабль, и команда, а потому понадобилось некоторое время, чтобы освоиться в этой обстановке. Командир корабля, о котором я расскажу позднее, подобрал офицерский состав и команду из числа лучших представителей нашего флота.

Наконец все было готово, и мы отправились в наше первое плавание - в Англию. Благополучно миновав Ютландию, мы зашли в Девенпорт, где корабль заново покрасили, чтобы на смотре в Спитхеде он выглядел как с иголочки.

Спустя несколько дней по прибытии я отправился в Лондон и на время юбилейных торжеств остановился в „Кларенс Хоул" вместе с дядей Альфредом и тетей Марией. С ними была их дочь Виктория Мелита - впоследствии великая герцогиня Гессенская, которой предстояло стать моей женой, - сын, кузен Альфред, и мой дядя, Великий князь Сергей, с красавицей женой, великой герцогиней Елизаветой, сестрой покойной Императрицы. Мои комнаты находились на одном этаже с апартаментами кузена Альфреда. Мы оба увлекались музыкой, и я частенько играл на старинном пианино, которое стояло в его гостиной.

Юбилейная процессия к собору Святого Павла поразила меня своей величественностью. Она во многом напомнила мне процессию во время коронации в Москве, хотя, пожалуй, эта церемония была даже более масштабной.

Как обычно, в процессии принимало участие великое множество иностранной знати. Ослепительные парадные одежды, среди которых выделялись экзотические наряды индийских принцев, вереница великолепных экипажей и величественная кавалькада - все свидетельствовало о могуществе Британской империи в период ее наивысшего расцвета.

Погода как нельзя лучше соответствовала этому грандиозному событию. Многотысячные толпы народа собрались вдоль дороги, по которой ослепительное шествие направлялось к Сити. Гром приветствий производил ошеломляющее впечатление.

К сожалению, сильный приступ сенной лихорадки - недуг, которому я был подвержен всю жизнь, - помешал мне насладиться праздником сполна. Мне приходилось нелегко, потому что в одной руке я держал поводья, а в другой - носовой платок.

Кавалькаду возглавлял король Эдуард VII, в то время принц Уэльский.

За юбилеем последовала непрерывная череда вечеров и балов. На мой взгляд, большие придворные балы в Букингемском дворце были несколько скучны и чересчур помпезны, но они запомнились мне на всю жизнь, потому что туда съезжались первые красавицы Великобритании. Сейчас я могу припомнить лишь герцогиню Сатерлендскую, с которой я танцевал, - она была старше меня, но я был сражен ее великолепием, - а также леди Дадли и леди де Грей, которые олицетворяли идеал английской красавицы.

Множество выдающихся личностей, которых я встречал на этих блестящих вечерах, - цвет общества конца прошлого века - произвели на меня незабываемое впечатление. На всех официальных и неофициальных светских приемах я с упоением танцевал и развлекался.

Когда пришло время для представления иностранных гостей королеве, дядя Альфред подвел меня к ней со словами: „Позвольте представить вам моего юного племянника, который служит на русском броненосце". Королева сказала мне несколько добрых слов и помню, что мне пришлось очень низко склониться, потому что она сидела на низком стуле и была очень миниатюрной. И я вновь убедился в том, что в этой маленькой женщине было нечто особенное, присущее только сильной и цельной личности.

Во время этого визита в Англию мне не удалось как следует познакомиться ни с Лондоном, ни со всей страной, за исключением Аскота, куда я ездил вместе с королевской семьей: непрекращавшиеся светские приемы поглощали все мое время.



Летом Адмиралтейство намеревалось отправить „Россию" в пробное плавание на Дальний Восток. Предстояло много работы, чтобы привести корабль в надлежащее состояние.

Достигнув берегов Голландии, мы попали в густой туман. Видимость была настолько слабой, что казалось, будто мы очутились внутри какой-то горы из ваты. Туман настойчиво обволакивал судно, проникая повсюду и покрывая все своей липкой влагой. Тем не менее очень медленно, но верно мы продвигались вперед. Вдруг, словно с неба, раздался звук треснувшего дерева. Не возникало сомнений, что мы с чем-то столкнулись, но с чем именно - сказать было невозможно. Звук исчез, потонув в тумане, так же внезапно, как появился. Корабль дал задний ход и стал на якорь.

Вокруг не было ничего, кроме тумана и моря, о присутствии которого оставалось лишь догадываться, поскольку его не было видно. Казалось, что корабль парит в воздухе.

Когда туман наконец рассеялся, мы зашли в ближайший порт Веймюйден, чтобы выяснить, чего мы лишились во время загадочного столкновения. Оказалось, что мы принесли в жертву лишь мачты и рангоут. Полагаю, что местные власти были чрезвычайно удивлены, если не сказать встревожены, когда огромный русский броненосец внезапно возник перед ними как гром среди ясного неба.

В остальном на пути домой не произошло никаких происшествий. „Россия" вела себя во всех отношениях безукоризненно.

Этот корабль явился достойным подтверждением искусства русских инженеров, которые спроектировали и построили его. За „Россией" последовали еще более совершенные - красивые и величавые - корабли типа „Громобоя".

По прибытии в Кронштадт нам предстояло много работы: тщательный осмотр корабля, текущий ремонт и регулировка, а также загрузка боеприпасов и провианта. Кроме того, мы должны были детально ознакомиться со всем, что имело к нам хотя бы малейшее отношение. Уму непостижимо, чего только не требуется такому большому кораблю для дальнего плавания! Во время загрузки он напоминает настоящий Ноев ковчег, наполняющийся всевозможными предметами - снарядами и мылом, углем и картошкой.

В последний вечер перед выходом в море мы вместе с моим другом Кубе нанесли прощальные визиты в столице. Это был веселый вечер, наполненный очарованием молодости и ожиданием неизвестного, - ведь нам предстояло пуститься в странствия к неведомым широтам, в плавание за многие тысячи миль - к морям Востока.

Мы успели на последний поезд в Ораниенбаум, а оттуда на маленьком пароходике добрались до Кронштадта.

На следующий день „Россия" отдала швартовы и направилась к Тихому океану, на Дальний Восток.

Нашим первым портом захода был Портсмут. Насколько я помню, там мы провели около десяти дней. Несколько адмиралов и старших офицеров Королевских ВМС Великобритании нанесли нам визиты, а затем принимали нас в своей кают-компании на берегу, где мне впервые довелось попробовать виски.
Должно быть, мы привлекали внимание публики, ее допускали на борт „России" в определенные часы. Интересно, какое впечатление мы производили на этих людей? Говорят, что однажды между российским адмиралом и британским адмиралом, который командовал объединенной англо-русской эскадрой, разбившей турецкий флот в сражении при Наварине, возник спор по поводу выхода в море в понедельник, и британский адмирал сказал: „Русские - странный и дикий народ, они суеверны и отсталы. Они отказываются выходить в море в понедельник, хотя каждый знает, что несчастливый день - пятница".

Пока мы стояли в Портсмуте, я получил увольнение на берег и не упустил возможности навестить дядю Альфреда в Лондоне. Я побыл с ним всего один день и умчался в Париж, где в то время жили мои родители. Отец часто гостил во Франции, и его там знали лучше, чем любого другого члена императорской семьи, а возможно, даже лучше, чем какую-либо другую иностранную королевскую особу. Он был членом многих и даже самых элитарных обществ этой страны.

В Париже я провел несколько дней с родителями, повидался с друзьями, а затем вновь вернулся на корабль.

Далее мы проследовали в Виго - очень мрачный и малопривлекательный порт загрузки угля на северо-западной оконечности Испании.

Там стояли корабли Британского атлантического флота. На борту флагмана, который, насколько я помню, назывался „Ройял Соверен", находился принц Луи Баттенбергский. В то время он был капитаном этого судна, и мы с командиром „России" зашли навестить его.

Принц извинился перед нами, в чем не было никакой необходимости, за то, что принимает нас в рабочей одежде, поскольку „Ройял Соверен", как и остальные корабли флота, в тот момент загружался углем. На нем были морские ботинки и старая униформа, а шея была обмотана шарфом. Помню, как он повернулся к нам и сказал: „Извините, что я вынужден принимать вас в такой суматохе, но сами видите - мы загружаемся".

Меня покорил этот видный красивый моряк. Как я слышал, впоследствии его признали лучшим и самым талантливым офицером королевского флота. Он сочетал в себе черты истинного английского джентльмена со скрупулезностью немца. Позднее моя мама рассказывала, что я тоже произвел на него хорошее впечатление. Как оказалось, принц Баттенбергский написал ей письмо, в котором было много добрых слов в мой адрес...

Существовало две причины, по которым мы, равно как и команда, не сходили на берег. Во-первых, портовые служащие предостерегли нас, что местность заражена болезнетворными бациллами, а во-вторых, мы не хотели, чтобы наши матросы встречались с английскими, поскольку в таких маленьких портах, как Виго, подобные встречи обычно заканчивались кровавыми драками из-за местных синьорит.

Однообразная, но непродолжительная работа по загрузке угля с удовольствием прерывалась на время посещения британскими офицерами нашей кают-компании.
Мы вышли из Виго и радовались, глядя, как это мрачное и дикое побережье скрывается за горизонтом.

Мы взяли курс на юг, к африканскому побережью. В Алжире у меня возникло странное ощущение, которое приходит к каждому при первой встрече с Востоком. Восток настиг нас внезапно, подобно легкому дуновению ветра, напоенного ароматом приторно благоухающих пряностей. Мне показалось, что Алжир никоим образом не отличается от любого приморского городка южной Франции, но все же в его пряном дыхании таилось множество отличий, та бездна, что разверзлась между Востоком и Западом. Это действительно два мира, которые, несмотря на внешнее сходство, разделены навечно.

Из Алжира мы направились на Мальту, в древности именовавшуюся Мелитой. Это родина моей жены, и ее второе христианское имя - Мелита - происходит от названия этого острова.

Как богата событиями история Мальты! На этом небольшом острове можно увидеть бесподобные про изведения культуры доисторических времен, творения финикийцев, греков и римлян; он был свидетелем соперничества мальтийских рыцарей со смуглыми корсарами Берберийского побережья. Позднее англичане боролись с французами за право обладания этим островом. Причина этих исторических событий стала мне абсолютно ясна, когда я увидел великолепную гавань, поистине неприступное место, сотворенное таким самой природой. Не знаю, остается ли оно по-прежнему столь безопасным в наши дни авиации.

На Мальте мы очень весело проводили время в обществе офицеров средиземноморского флота: обменивались визитами, ходили в оперу и на танцы. Помню, что нас поразили щегольские парадные костюмы офицеров британской армии и флота, а также элегантные наряды, в которых их дамы появлялись в свете. На нашем флоте ничего подобного не было - никаких кителей для кают-компании, и по сравнению с англичанами мы выглядели бедновато.

Наша соотечественница мадемуазель Райлова пела в опере. Она исполняла главную партию в „Аиде".

„Россия" стояла на Мальте дней пять или шесть, и однажды британский адмирал - командующий Средиземноморской эскадрой - нанес нам официальный визит.

Нашему командиру нужно было пополнить кое-какие припасы, кажется краски, и он спросил, не может ли адмирал снабдить нас необходимым. Тот оказался настолько любезен и добр, что дал нам все, что мы попросили.

На Мальте я стал свидетелем необыкновенного явления природы, показавшегося мне чрезвычайно странным. Позднее, когда я был на Кавказе, мне пришлось пережить нечто подобное, но к тому времени я ничего похожего никогда не видел.

Только я ступил на борт одного из наших катеров и мы направились к „России", не ожидая ничего дурного от моря, хотя оно и норовисто, как вдруг неизвестно откуда на нас обрушился сильный ветер - свирепый и порывистый. Создавалось впечатление, что этот ветер был намеренно направлен на нас каким-то местным злым духом, чтобы воспрепятствовать нашему продвижению вперед. Находиться в гавани становилось все более опасно, и нам стоило больших трудов добраться до „России" в целости и сохранности. Происшедшее показалось мне довольно жутким и необъяснимым, поскольку стихия разбушевалась на фоне абсолютно ясного неба.

Позднее мое удивление по поводу этой странной загадки природы рассеялось, так как мне сказали, что подобное явление на Мальте не редкость. Однако я до сих пор не могу найти объяснения этому диковинному шквалу. Неудивительно, что Апостол Павел потерпел кораблекрушение у берегов этого необыкновенного острова[30].
В те дни часть нашего флота находилась в Средиземноморье и базировалась в Греции и на Крите. Туда и направилась „Россия", покинув Мальту.

Мы встретились с российскими кораблями на Крите, и адмирал инспектировал наш броненосец в заливе Суда. Как я уже говорил, „Россия" была самым современным кораблем нашего флота, а потому вызывала особый интерес у адмирала и всей эскадры.

Королева Греции Ольга была дочерью дедушкиного брата Константина, который, как уже упоминалось, был генерал-адмиралом российского флота. Как адмиральская дочь, тетя Ольга проявляла живейший интеpec ко всему, что касалось наших кораблей, и когда какой-либо из них появлялся близ берегов Греции, она спешила встретить его подобно Ифигении в изгнании.

Покинув родину в возрасте шестнадцати лет, она уехала в чужеземную страну, однако Россия всю жизнь оставалась для нее идеалом. Тетя Ольга опекала наших моряков, как мать, принимала их в своем дворце в Афинах и, в то время как ее старая русская горничная подавала чай, часами болтала с ними и одаривала их разного рода вещицами.

Вскоре после нашего прибытия в Пирей королева Ольга вместе со своими сыновьями пришла на корабль. Она не ограничилась одним визитом, а навещала нас часто и засиживалась так долго, что мы терялись, не зная, что делать. Для королевы российские корабли были единственным связующим звеном с родиной.

Я посетил Афины. Этот город поразил меня беспорядком и неухоженностью, совершенно не достойными его имени. И лишь Акрополь, возвышавшийся над Афинами, как печальный и древний свидетель былой славы Эллады, радовал глаз. Однако с тех пор все изменилось. Впрочем, мне очень понравились прелестные лесистые ландшафты Греции.

Я навестил своих родственников в загородной королевской резиденции Татоу - прелестное местечко, окрестности которого как нельзя лучше соответствуют нашему представлению о Греции.

В Петергофе есть парк, известный под названием Александрия. Там расположен „Коттедж", в котором любил останавливаться дядя Саша. Живя воспоминаниями своего детства, тетя Ольга построила точно такой же коттедж на территории своей усадьбы.

На борту „России" был отличный оркестр, и мы решили дать бал для королевской семьи и высшего света Греции. Успех превзошел наши ожидания. Мы стали местными знаменитостями, и наш отъезд из Пирея вызвал всеобщее сожаление.

Рассекая воды Эгейского моря, мы прошли мимо островов Греции, прославленных легендами и выдающимися историческими личностями, и направили свой путь к прозаичному Порт-Саиду и Суэцкому каналу.

В Порт-Саиде мы провели несколько дней, и это позволило мне ненадолго съездить в Каир и осмотреть пирамиды Гизы. Восхождение на огромную пирамиду в жару оказалось довольно изнурительным. Мне удалось проникнуть и в ее таинственное нутро. Хранят ли пирамиды какие-то эзотерические тайны, известные их строителям, или своим появлением они обязаны одному лишь холодному математическому расчету - не знаю. Но, так или иначе, они стоят, и в них гораздо больше загадочного, чем в знаменитом сфинксе - полузвере-получеловеке - олицетворении двойственной сущности природы. Время скрыло raison d'etre - причину, по которой высший разум создал эти творения в камне.

У меня было мало времени на знакомство с тем, что еще таила в себе эта необыкновенная земля, потому что нам приходилось нести вахты.

Водоизмещение „России" составляло 12 тысяч тонн - пустяк по сравнению с современными линкорами, но в те дни она считалась большим кораблем среди судов своего типа, а потому лоцман и экипаж должны были проявить все свое мастерство, чтобы благополучно провести ее по Каналу. Я полагаю, хотя и не до конца уверен в этом, что „Россия" была самым крупным кораблем из тех, что в те годы проходили по Каналу. Мы двигались под своим паром, и все прошло без сучка без задоринки.

Корпус нашего корабля был выкрашен в черный цвет, и те несчастные, чьи каюты располагались по правому борту, изнывали от жары.

Вскоре мы очутились в тропиках, с их феноменальной жарой и внезапной кромешной тьмой, которая опускается на полыхающий закат, с их ночным небосводом, усеянным множеством ярких звезд, которые горят во внушающем благоговение безбрежном пространстве. То небо было самым красноречивым из существующих в природе подтверждений того, что окружающий нас мир бесконечен.

А еще там были летающие рыбки - обитатели тропических морей, которые неведомо по какой причине нападали на иллюминаторы и бились, шлепнувшись на чей-нибудь письменный стол.

Для загрузки угля мы зашли в Аден - выжженное мертвое место, жить в котором можно лишь обладая настоящим мужеством. Помню, что я спускался на берег посмотреть на водохранилище, построенное в этом палящем аду.

Мы шли по Индийскому океану, и, миновав Цейлон, направились в Сингапур, где и остановились на несколько дней.

Мы с Кубе сошли на берег, чтобы познакомиться с ночной жизнью города. Это стоило сделать, чтобы лучше понять Восток. Ночная жизнь Сингапура, как и всех портов Востока, носила в полном смысле слова сомнительный характер. Сам же тропический город был отлично спроектирован и производил благоприятное впечатление, более того, мне пришло на ум, что он великолепно подходит для создания военно-морской базы.

Мое первое впечатление от тропиков - это пряный аромат благовоний, который преследует на каждом шагу.

Русский консул отвез нас на материк, в Джахор. Там я впервые попробовал кэрри, вкус которого мне весьма понравился.



Наш курс лежал в Порт-Артур.

Пришло время упомянуть о причинах, приведших к оккупации Порт-Артура и к злополучному конфликту между Японией и Россией, в котором я принимал участие в качестве посредника, о чем мне представится случай рассказать позднее.

В течение некоторого времени Китай находился в состоянии распада, и великие державы воспользовались возможностью извлечь выгоду из этой ситуации.
Япония с тревогой следила за происходящим и решила: что бы ни случилось, но она не позволит себе оказаться пешкой в руках великих держав в их борьбе за превосходство на Дальнем Востоке и не подпадет под их господство, как Китай.
Япония начала лихорадочно готовиться к встрече с возрастающей опасностью, которая угрожала и ей, она приспосабливалась к стандартам Запада, позволившим великим державам с такой легкостью установить свое влияние над Поднебесной империей. Чрезвычайно предусмотрительно, не оставляя ничего на волю случая Япония систематично проводила процесс ассимиляции. Государственные деятели Японии превосходно понимали, что отнюдь не достаточно довольствоваться возведением дамбы, чтобы спрятаться от нарастающего прилива с Запада. Лучшим способом защиты они считали нападение.

Опередив всех, Япония вступила в войну с Китаем и, с безукоризненной точностью проведя эту блестящую кампанию, поставила в тупик великие державы, с которыми теперь она стала на равных влиять на ситуацию в Китае.

Япония не ограничилась этой победой и продолжала идти запланированным курсом, который, как она полагала, приведет к тому, что она станет могущественной силой на Дальнем Востоке. Такова была ее цель.

Для осуществления этого честолюбивого плана, Япония была вынуждена рано или поздно вступить в конфликт с великими державами и в первую очередь с Россией, для которой Дальний Восток тоже был предметом притязаний. Начиная с XVI века Россия не прекращала экспансию на Восток. Это движение было спонтанным и вполне естественным и, учитывая географическое положение России, превратило ее в великую евразийскую державу.

Сибирская железная дорога, соединявшая наши дальневосточные территории с европейской частью России, наша военно-морская база во Владивостоке, наши возрастающие интересы в Маньчжурии - все это вводило Японию в состояние нервного напряжения, которое в конце прошлого века достигло кульминации из-за Кореи. Политика России в отношении Кореи оставляла желать лучшего. Она была крайне неуклюжа и вызвала ряд прискорбных инцидентов весьма провокационного характера, которые в конечном итоге привели к войне 1904-1905 годов.

Как известно, в течение зимних месяцев Владивосток скован льдами, и поскольку Россия начала распространять свое влияние на Маньчжурию, возникла необходимость найти более подходящую военно-морскую базу, которая бы располагалась ближе к нашему новому полю деятельности. Выбирая такой порт, следовало проявить большую осторожность, чтобы не усугубить атмосферу враждебности и нетерпимости, царившую в Японии.

На побережье Кореи есть идеальная гавань - Мазампо. Небольшие островки, окружающие эту гавань, превращают ее в неприступную военно-морскую базу. Эта защищенная самой природой якорная стоянка могла бы вместить все флоты мира. Однако Корея только именовалась империей, на самом деле на протяжении многих лет она находилась под властью Японии. Поскольку Мазампо контролировал японские воды, оккупация этой гавани Россией неминуемо привела бы к войне с Японией, а к таковой мы были совершенно не готовы. По этой причине, а также в противовес германской оккупации Вейхайвея, был избран Порт-Артур.

Однако это помогло рассеять опасения Японии лишь на очень короткое время и так или иначе задело ее самолюбие, ведь Порт-Артур был завоеван Японией у Китая в 1894 году. Великие державы, среди которых была и Россия, вынудили Японию возвратить Порт-Артур Китаю, а последний уступил его нам. Эта сделка была по меньшей мере неблагоразумной, потому как она разозлила Японию.

Из этого рассказа следует, что к тому времени, когда „Россия" подошла к Порт-Артуру, отношения между двумя дальневосточными державами были крайне напряжены. Впоследствии именно эта ситуация привела к тому, что я нанес официальный визит императору Муцухито.

Ранней весной 1898 года мы стали на якорь на подступах к Порт-Артуру. Тогда это была всего лишь точка на карте мира, которая вызвала непродолжительную суматоху на политическом горизонте.

Порт-Артур представлял собой скопление голых каменистых сопок и даже гавань образовывалась там лишь при сильном приливе. Это было самое мрачное и отталкивающее место из тех, что мне когда-либо приходилось видеть! Казалось, что самой природой было задумано так, чтобы на него затратили миллионы и чтобы тысячи людей погибли в смертельной схватке на этой угрюмой выжженной земле.

Адмирал Дубасов пришел к заключению, что Порт-Артур совершенно не подходит для размещения русской военно-морской базы. Во время отлива внутренняя гавань обезвоживалась, превращаясь в пустыню из серого песка. Кораблям приходилось бросать якорь в открытом море, где они были лишены какой-либо естественной защиты и становились легкой мишенью для любого противника.

Дубасов доложил обо всем российскому командованию, но оно не обратило внимания на его предупреждение и настаивало на Порт-Артуре, хотя на побережье было много более пригодных мест для размещения военно-морской базы и все они к тому времени еще не были использованы. Но раз уж командование настаивало на Порт-Артуре, мы его заняли.

Китайский губернатор от имени своего правительства передал нам Порт-Артур или, выражаясь словами китайского премьера Ли Хун Чжана, который стремился сохранить репутацию своей страны, Порт-Артур был сдан в аренду на длительный срок.

Речь губернатора - мандарина и истинного джентльмена - и наши ответные речи переводил опытный переводчик из нашей миссии в Пекине Колышев, который хорошо знал язык китайской аристократии. Церемонии передачи предшествовал торжественный обед на борту флагманского корабля нашей Тихоокеанской флотилии. Китайскую сторону представлял экипаж небольшого крейсера.

Я собственноручно водрузил Андреевский стяг на самой высокой точке Порт-Артура, после того как китайский флаг с драконом был спущен.

Пасмурный, холодный с леденящим ветром день как нельзя лучше соответствовал происходившему.

Две недели в Порт-Артуре прошли в учениях флота и всевозможной рутинной работе, а когда в конце концов мы взяли курс на Японию и увидели, как Порт-Артур исчезает из виду, я не испытал ни малейшего сожаления.

Моим первым и, надо сказать, приятным впечатлением от Японии был Нагасаки, особенно в сравнении с таким унылым местом, как Порт-Артур.

Залив усеян крошечными скалистыми островками округлой формы, заросшими сосновыми лесами, где тут и там проглядывают маленькие пагоды, зачастую приспособленные лишь для обрядов курения фимиама.

Все в Нагасаки казалось мне маленьким, как в игрушечной стране, сошедшей со страниц волшебной сказки: маленькие люди, крохотные животные, низкие дома и храмы - и все исключительно изящное и опрятное. Творения рук человеческих идеально вписывались в прелестные пейзажи, и эта гармония радовала глаз. Я был очарован Японией и ее дружелюбными, культурными и вежливыми обитателями. Безусловно, это было еще до того, как „прогресс" и „просвещение" распространились по всему миру, сделав его отвратительным, неудовлетворенным и как никогда жестоким.

Нагасаки нельзя было назвать типичным японским городом, во всяком случае в то время. Он испытал сильное влияние России и скорее напоминал одно из наших дальневосточных поселений. Там были русские рестораны, кафе и чайные. Даже гейши, прислуживавшие нам, говорили по-русски. На стенах висели изображения русских военных кораблей - реликвии тех времен, когда наши страны пребывали в нормальных дружественных отношениях. Впрочем, надо сказать, что даже в те дни я не заметил ни малейших признаков враждебности. И когда на низенькие домики на берегу спускалась ночная мгла и зажигались пестрые бумажные фонарики, город олицетворял собой умиротворенность и благополучие.

На берегу было тихо: никаких драк и волнений. Лишь сампаны, подчиняясь взмахам весел проворных гребцов, быстро скользили по воде, бесшумно появляясь у борта „России".

Сампаны пришлись очень кстати, так как позволили нам на время отказаться от своих шлюпок. Они были чистыми и аккуратными, а в маленьких рубках на корме можно было укрыться от ветра и дождя.

Чтобы напомнить клиентам о своем существовании, владельцы чайных отправляли посыльных с традиционной японской выпечкой - прелестный и в то же время весьма практичный обычай.

Мы взяли курс на Владивосток, и перед нами открылись бескрайние просторы Сибири, столь непохожие на „игрушечный" Нагасаки.

Владивосток - полная противоположность Порт-Артуру, одно из самых идеальных мест в мире для создания морской базы. Его огромная внутренняя гавань может одновременно вместить несколько флотилий. Этот естественный форпост с суши защищен холмами, а с моря узкий вход в гавань охраняет несколько островов.
В то время Владивосток был всего лишь захудалой сторожевой заставой России на Тихоокеанском побережье. Там не было ни фортификаций, ни сухих доков, ни мастерских, ни угля - абсолютно ничего, кроме нетронутых колоссальных природных ресурсов этого края. Без всякого преувеличения, это настоящий материк, простирающийся вплоть до границ Северной Америки, с природой которого у него много общего.

В ту пору на эту огромную территорию, с ее первозданной тишиной и мраком дремучих лесов, еще не ступала нога исследователя. Это была девственная земля, и, вероятно, до сих пор она еще не раскрыла все свои тайны.

Во Владивостоке не было ничего, из того что нам требовалось, даже угля - самого необходимого для кораблей тех времен, поэтому все - от булавки до корабельного якоря и от заклепки до дымовой трубы - приходилось доставать с помощью барона Гинзбурга. О нем на Дальнем Востоке знал каждый - у него было все. Его агентства и склады располагались по всему китайскому побережью и в Японии. Случись кораблю повредить винт или цилиндр, понадобись кому-то отправить письмо в полной уверенности, что оно дойдет до назначения, - неизменно обращались к еврею Гинзбургу, зная, что он поможет. Стоило лишь передать заказ через его агентов, и все необходимое доставлялось в срок. Он был нашим благодетелем, от которого зависел весь Тихоокеанский флот, вплоть до той поры, когда российские власти обеспечили нас сухими доками, причалами и всем, что требовалось.

В те дни Владивосток представлял собой убогое зрелище: город был неухожен и его постройки беспорядочно расползались в разные стороны. Дощатые тротуары зияли дырами, а немощеные улицы осенью превращались в настоящее болото; повозки и экипажи вязли в этой грязной жиже по самую ось. Однако в городе был один отель в стиле Дикого Запада, две школы и музыкальный салон. Впрочем, все это было давным-давно и во многом напоминало Северную Канаду времен первых поселенцев.

Во Владивостоке стоял полк, предназначенный для охраны города от заезжих грабителей, и, несмотря на суровую обстановку, он мог похвастаться отличным офицерским собранием, располагавшим хорошей библиотекой.

Когда сорок лет тому назад я посетил Владивосток, некоторые из его самых первых поселенцев еще были живы, кроме того, в числе обитателей города был такой интересный и особый класс, как сибирские купцы. Они торговали с Японией на благо России. Мне запомнился старый швед Линдхольм, о котором говорили, что он занимался морским промыслом, иными словами - был просто пиратом. И в самом деле, на первых порах Владивосток был пристанищем пиратов, из-за которых судоходство в этих районах стало небезопасным. Они были последними представителями морских разбойников Европы. Во Владивостоке я часто навещал знаменитого купца Старцева и других видавших виды людей, которые отличались необыкновенной жизнестойкостью. У старика Линдхольма были две хорошенькие дочери - Талли и Лалли, с ними заигрывал весь флот.

Идеально расположенная гавань Владивостока имеет два существенных недостатка, ниспосланных ей природой. Как я упоминал ранее, в течение зимних месяцев порт скован льдами, а летом здесь часто бывают густые туманы, наподобие лондонских, которые все вокруг пропитывают влагой. Туман опускается внезапно, и корабли, застигнутые им в гавани, исчезают из поля зрения; лишь звон судовых колоколов указывает на их местонахождение. Эти туманы вызваны встречей полярных и южных течений, подобное явление наблюдается у берегов Лабрадора и Ньюфаундленда. В такую погоду нам приходилось добираться до своих кораблей наугад и с Божьей помощью.

Прибытие „России" во Владивосток почти совпало с завершением строительства последнего участка сверхпротяженной Транссибирской железной дороги. Последний отрезок пути, соединявший Владивосток с европейской частью России - Москвой, Санкт-Петербургом и всей Европой, мог считаться завершенным с момента пуска линии Хабаровск - Владивосток, именовавшейся Уссурийской железной дорогой.

Генерал Гродеков, командовавший военной заставой Хабаровска, играл важную роль в преобразованиях, проводившихся на этой необъятной территории. Занимая пост генерал-губернатора Уссурийского края, он зарекомендовал себя способным и предприимчивым администратором. Он попросил меня о любезности приехать с официальным визитом в Хабаровск, для того чтобы инспектировать железную дорогу. Я был чрезвычайно рад принять это приглашение, и в компании нескольких офицеров отправился в эту terra incognita.

В Хабаровск мы ехали поездом или, по крайней мере, пытались делать это. В связи с тем, что рельсы только что уложили и некоторые участки пути еще не были настолько прочны, чтобы выдержать локомотив с прицепленными вагонами, нам то и дело приходилось пересаживаться на дрезину. Повсюду шла напряженная работа: строительство линии близилось к завершению.

Уссурийский край поразил меня своим величием. Леса и гигантские деревья, озера и реки, даже залежи полезных ископаемых, таившиеся в недрах гор, - все здесь изумляло своим размахом. Чего только не было на этой земле - золото, серебро, горный хрусталь, уголь и всевозможные драгоценные камни. Леса изобилова-ли дичью, а воды - рыбой. В Уссурийской тайге обитали длинношерстные сибирские тигры, медведи, олени и кабаны, а также более мелкие создания - горностаи, куницы и бобры, меха которых славятся во всем мире.

Все эти богатства хранились в первозданной тишине природы, в непролазных пущах, куда не ступала нога человека. Эта земля безгранична: она простирается от Тихого океана до Крайнего Севера, полярных пустынь и Берингова пролива. Она вмещает в себя Камчатку, с ее вулканами, баснословными залежами золота, горячими источниками и неисчерпаемыми полезными ископаемыми. Единственными обитателями этого полуострова являются дикие животные и несколько племен краснокожих индейцев. Это настоящий Эльдорадо русского Севера. Нескончаемые леса мрачны, неприступны и зловещи в своем безмолвии. Большие леса севера Европейской части России выглядели бы карликовыми на фоне этих гигантов. Природа Уссурийского края могла сравниться лишь с Канадой и Северной Калифорнией.

Однако гораздо в большей степени меня поразило то, что наша военно-морская база Владивосток, город, основанный в 60-х годах прошлого века и имевший в своем распоряжении тридцать лет, для того чтобы хотя бы немного освоить близлежащую местность, ни разу не попытался обеспечить себя углем, в то время как угля там было сколько угодно, прямо на поверхности земли. Несмотря на то что пласты угля обнаруживали при прокладке железных дорог за окраиной города и оставалось лишь погрузить его в вагонетки, уголь импортировали из Кардиффа.

Переполненный впечатлениями я прибыл в Хабаровск и очутился в центре общественной жизни. В мое распоряжение был отдан губернаторский дворец, в котором проходили официальные приемы: банкеты, речи и всевозможные светские рауты, на удивление превосходно организованные для такой глуши.

Я был поражен умению и великолепию, с которыми проводились все мероприятия. Например, музыканты военного оркестра, ничем не уступающего любому из оркестров гвардейских полков Петербурга, играли Вагнера так, будто делали это всю свою жизнь, хотя они были далеко не светскими людьми и жили далеко от цивилизации.

Рассеянные по всему свету, в суровом изгнании, в бедности или в этом захолустном сибирском поселении, русские неизменно стремятся создать вокруг себя приятную атмосферу всеобщего веселья.

Торжества в мою честь завершились выездом на охоту в лес, где, как мне кажется, мы напоминали крошечных жучков, пытающихся залезть в стог сена. Сев на комфортабельный катер, принадлежавший министерству путей сообщения, мы поплыли вверх по великой реке Амур. Через несколько дней мы достигли огромное озеро Ханка, пересели на лодки и пошли на веслах к месту, где для меня была устроена охота. Наши загонщики, солдаты Сибирского стрелкового полка, были прирожденными стрелками. Охота была организована плохо. Хоть я и ви-дел превосходную дичь, но настрелять удалось только мелочь. Для моей охраны выделили одного солдата: кто знает, какой зверь выйдет из темной чащи - тигр или вепрь? Однако ничто, кроме безмолвной громады леса, меня не страшило.

На охоте генерал Гродеков показал мне коренных жителей этих мест - гольдов. Они принадлежали к монголоидам и жили охотой, ставя капканы в лесах. Меня пригласили посмотреть на танец этого племени - первобытное ритуальное действо, казавшееся особенно таинственным и жутким на фоне загадочного леса.

Я поинтересовался у генерал-губернатора, чем отблагодарить вождя за доставленное удовольствие, и оказалось, что самым ценным подарком для него будет хорошая винтовка, поскольку она крайне необходима этим детям природы в их каждодневной борьбе за существование. На охоте мы пользовались армейскими винтовками, и одну из них, совершенно новую, я подарил вождю. Тот был безмерно счастлив.

Озеро Ханка поразило меня обилием рыбы.

Начало лета я провел во Владивостоке и мне удалось познакомиться с городом и его ближайшими окрестностями.

Несмотря на отсутствие некоторых предметов первой необходимости, в городе был спортивный клуб, который организовал несколько экспедиций на дальние острова - поохотиться на оленей-самцов. Это прелестные маленькие создания красивой пятнистой окраски. Рога молодых оленей очень ценятся китайцами, которые изготавливают из них снадобье, усиливающее половое чувство, и продают его по баснословным ценам.

Я весьма сожалею, что из-за нехватки времени мне не удалось увидеть ни одного уголка той необъятной неизведанной территории, что раскинулась к северу от Владивостока, с ее единственными портами Петропавловском и Николаевском, и огромное пространство, расстилающееся за ними. Камчатка и горные массивы Чукотского полуострова тоже вызывали у меня любопытство. Алеутские острова славились тюленями. А ведь и Аляска, до той поры пока ее не продали за ничтожную сумму Соединенным Штатам, принадлежала России.

Омывающие эту землю штормовые и зловещие моря, к диким и неприступным берегам которых добирались лишь немногие, простираются до Дальнего Севера. Наша флотилия канонерок патрулировала в тех водах, защищая российские владения от японских и американских браконьеров.

Мне хотелось узнать этот край, но судьба распорядилась иначе.

Было решено, что мне следует нанести официальный визит императору Японии - жест дружелюбия по отношению к стране, в которой, как я уже говорил, чувство враждебности к России достигло опасной точки. Вот что сказал по поводу этого визита наш посол в Японии барон Розен[31] в своей книге „Сорок лет дипломатии"[32].

„... В начале лета они (русское правительство) распорядились, чтобы Великий князь Кирилл (первый кузен Государя и первый наследник престола после брата Государя и еще нерожденного цесаревича), который служил мичманом на одном из кораблей нашей Тихоокеанской эскадры, отправился в Токио с официальным визитом к японскому двору. Узнав об этом, я послал телеграмму графу Муравьеву, в которой предложил отложить визит Великого князя на несколько месяцев, ибо, учитывая настроение японского народа и помня о том, что на Государя Николая II, когда он еще цесаревичем посещал эту страну, вопреки всем мерам предосторожности было совершено покушение, японскому правительству будет нелегко взять на себя ответственность за безопасность Великого князя.

Однако мое предложение осталось без внимания, и через две недели Великий князь на борту броненосца „Россия" прибыл в Иокогаму.

Пребывание Его Императорского Высочества в Токио сопровождалось чередой обычных официальных приемов: государственный обед во дворце, обеды во дворцах некоторых принцев, в дипломатической миссии и т.д. Молодой Великий князь - по-моему, ему шел 21-й год - всюду производил наилучшее впечатление. ... В день прибытия Великого князя мы долго бесе-довали и я детально обрисовал ему всю серьезность политической обстановки, подчеркнув, что поддержание дружественных отношений с Японией имеет огромное значение для России. Великий князь слушал с глубочайшим вниманием и интересом, сразу же оценил ситуации и вел себя сообразно ей с безупречным тактом. Короче говоря, визит Его Высочества, которого я ожидал с некоторым опасением, увенчался успехом. Более того, принц Арисугава взял с Великого князя обещание, что во время следующего посещения Иокогамы тот проведет несколько дней с принцем и принцессой в их токийском дворце. Такое подчеркнуто радушное гостеприимство никогда не оказывалось ни одному из гостей королевской крови ни одним из членов императорской семьи Японии".



В июне 1898 года „Россия" снялась с якоря и отправилась из Владивостока в Иокогаму.

Мы встали на некотором расстоянии от берега. О моем прибытии возвестили прелестные дневные фейерверки, впрочем, я бы назвал их „смоукверки". Частая смена разноцветных дымов создавала эффектное зре-лище. В Европе ничего подобного не было.

На берегу я был встречен и сопровожден на ожидавший меня специальный поезд. По прибытии в Токио меня встречал почетный караул во главе с принцем Канином. В сопровождении принца я был доставлен во дворец, отведенный для королевских особ, посещавших императора. Дворец, построенный в традиционном японском стиле, располагал самыми современными европейскими удобствами. Все здесь, и превосходная французская кухня и слуги, облаченные в ливреи европейских дворов, было умело и предусмотрительно организовано для того, чтобы пребывание во дворце доставило мне наибольшее удовольствие.

Насколько я помню, два дня ушло на осмотр всевозможных достопримечательностей. Меня пригласили посмотреть борьбу, жонглирование и японскую игру, напоминающую поло, участники которой были одеты в народные японские костюмы.

Стояла знойная жара, однако, где бы я ни появлялся, меня ожидали охлажденные напитки, сигареты и опахала, приготовленные предусмотрительными японцами.

Меня принял император Муцухито в присутствии всего двора. По этому случаю я был в парадной морской форме, а император и его придворные - в европейских одеждах. Наш посол, барон Розен, устроивший эту встречу, представил меня императору. Моим переводчиком был свободно владевший русским языком барон Маденокоси. Во время этого визита он неотлучно находился при мне.

Император - выдающаяся историческая личность и человек высокого достоинства - сыграл огромную роль в переходный период своей страны, которая многим обязана его мудрости и сильному характеру. В годы его правления Япония превосходно адаптировалась к стандартам Запада, - однако лишь в той степени, в которой они касались материального благосостояния, даруемого цивилизацией, - и при этом не утратила своей самобытной культуры. Это произошло благодаря мудрости тех государственных деятелей, которые определяли курс страны.

Позднее в мою честь был устроен банкет, на котором император показал мне серебряный столовый сервиз изысканной работы, подарок моего Государя. Император попросил меня передать кузену Николаю, что он восхищен этим подарком.

Я сидел рядом с императрицей[33], обладавшей исключительным очарованием японских женщин, и нашел, что она чрезвычайно мила. Позднее мне сказали, что я произвел на нее более чем благоприятное впечатление.

Император вручил мне награду императорской семьи - орден Восходящего Солнца и преподнес великолепные подарки - вазы клуазоне, мечи, изысканные ширмы и много других вещей редкой работы, представляющих большую ценность. Впоследствии все эти дары находились в моем дворце в Санкт-Петербурге, а из больших ваз получились отличные подставки для ламп.

Город Иокогама подарил мне коллекцию прелестных карликовых деревьев[34], к сожалению, на обратном пути растения погибли.

Через несколько дней после банкета я принял представителей дипломатического корпуса в Токио. Встреча состоялась во дворце, где я жил, и доставила мне много хлопот.

В моей памяти остался еще один приятный эпизод, связанный с этим визитом - непринужденный вечер в японском духе, который устроил для меня в своем токийском доме первый секретарь нашего посольства М. Поклевский-Козелл. Мы сидели на полу, а гейши, подносившие нам японские кушанья, танцевали и развлекали нас. Этот чудесный вечер прошел в атмосфере, созвучной окружающей обстановке, и явился желанным перерывом в череде официальных мероприятий.
Перед тем как покинуть Японию, я нанес официальный визит в древний священный Киото[35].

Это город храмов и прекрасно ухоженных садов и парков, виды которых сейчас так хорошо знакомы туристам. Я посетил несколько любопытных храмов, где меня принимали священнослужители. В какой бы храм или святыню я ни заходил, мне предлагали чашечку освежающего цветочного чая, крепко заваренный, он отлично взбадривая меня в изнуряющей жаре.

Эта гостеприимная чудесная страна произвела на ме-ня глубокое впечатление, но даже если бы мне не довелось увидеть ее прославленных памятников, я видел то, что навсегда останется в моей памяти - японских детей. Это главная достопримечательность страны. Мне они казались маленькими куколками. Я никогда не видел ничего более очаровательного, за исключением, разве что, японских женщин. В своей любви к детям японцы - уникальная нация. Там нет обществ по искоренению жестокого обращения с детьми, и если Япония, встав на путь „прогресса", многому научилась у Запада, то и Западу еще многому стоит поучиться у нее.

До отплытия „России" у меня оставалось время на посещение модных магазинов, где, среди прочего, я купил несколько шелковых кимоно для моей сестры Елены.
Перед тем как покинуть Японию, я посетил Кобэ и Нагасаки, откуда „Россия" проследовала в Порт-Артур на учения флота.

Остаток лета и начало осени я провел во Владиво-стоке.

Настало время, когда я должен был проститься с „Россией" и своими товарищами по экипажу: мы были спаянной командой.

В ночь перед прощанием с моими товарищами-офицерами был устроен обед с речами и тостами. Это большое событие не обошлось без веселья и смеха.

Я обратился к нашему командиру Доможирову со словами благодарности за опыт и знания, приобретенные под его опекой. Я знал, что исполнять обязанность моего опекуна было весьма обременительно, так как, помимо всего, на командире лежала ответственность за мою личную безопасность и благополучие.

Обед закончился пением и очень оригинальным номером: наш минер Кербер и другие офицеры, нарядившись в кожаные одежды, исполнили что-то вроде ритуального танца диких гольдов. Сам Кербер бил в круглый барабан и походил на настоящего шамана - он делал это очень эффектно.

Вечер удался, хотя я был не совсем в форме, так как незадолго до этого поранил ногу и ее пришлось туго перебинтовать. Я потерял много крови и чувствовал себя не лучшим образом. Тем не менее я никогда не забуду с какой трогательностью друзья старались развеять мою грусть по поводу ухода с „России", которая так долго была моим домом.

Кроме лейтенанта Кербера, мне бы хотелось упомянуть адмирала Русина, который в то время был одним из офицеров-артиллеристов „России". Эти люди сыграли неоценимую роль для нашего флота.

В ходе последующих печальных событий многие из моих товарищей нашли свою могилу в море. Они были храбрейшими из храбрых.

„Россия" доставила меня в Иокогаму, где я сел на американское пассажирское судно. Оно должно было перебросить меня в Соединенные Штаты, откуда мне предстояло проследовать в Европу.

Я никогда не забуду трогательное прощание, которое устроили мне мои товарищи. Вслед за американским лайнером они вышли в море на одном из катеров „России" и махали мне до тех пор, пока расстояние не разлучило нас.

Глава IV. Возвращение в Россию

Пока я с благодарностью глядел вслед удалявшемуся катеру, рядом со мной собралась небольшая группа, проявлявшая немалый интерес к происходившему. Отделившийся от группы седобородый старец заметил: „Наверное, все это преисполняет вас гордостью, сэр?" Это был мистер Белл, изобретатель телефона, который возвращался в Соединенные Штаты после деловой поездки в Японию. Его сопровождали жена и две хорошенькие дочери. Помимо семейства Беллов и двух моих спутников, лейтенантов Кубе и Пузанова, казначея „России", который заведовал и моими финансами, в этой группе находился русский врач, направлявшийся в Гонолулу. Все общество на борту ограничивалось этим маленьким узким кругом.

Пароход принадлежал американской компании, и вне всяких сомнений его нельзя было отнести к разряду роскошных лайнеров. Он был оснащен пятью мачтами на случай неполадок двигателей, но, несмотря на эту громоздкую ношу, делал верных четырнадцать узлов в час.

Путешествие проходило без каких-либо инцидентов. Мы проводили время в обычных палубных играх, а сентиментальные немецкие мелодии, которые постоянно напевал судовой врач, лишь усиливали монотонность спо-койного моря и ритмичного перестука двигателей.

Каждое утро можно было наблюдать, как капитан вместе с судовым врачом „берут высоту солнца".

Когда мы миновали 180-ю широту, я стал свидетелем любопытного временного парадокса - две пятницы подряд.

Спустя восемь дней по отплытии из Иокогамы мы прибыли в Гонолулу[36]. В то время на этом острове еще не было тех увеселительных заведений, которые впоследствии принесли ему славу тихоокеанского курорта. Насколько я помню, тогда Гонолулу еще совсем недавно вошел в состав Соединенных Штатов и, за исключением города и ряда сахарных плантаций, обрабатываемых немцами, представлял мало интереса для случайного посетителя, у которого из-за нехватки времени не было возможности более обстоятельно познакомиться с островом.
После двухдневной стоянки в Гонолулу мы продолжили наш путь в Сан-Франциско.

Величественная гавань города, в которой, подобно Константинополю и Владивостоку, имелся свой „Золотой рог", произвела на меня огромное впечатление, но, кроме того, что почти все здания Сан-Франциско, в том числе и моя гостиница, были деревянными, я мало что помню.

В Сан-Франциско я сел на поезд, и началось мое трансконтинентальное путешествие, о котором у меня остались лишь самые смутные воспоминания. На каждой остановке поезда мне досаждали журналисты, которые липли ко мне как надоедливые мухи. Им хотелось знать все: „Что вы думаете о положении на Дальнем Востоке?", „Какое впечатление на вас произвели американские девушки?" и прочее и прочее... Я ничего не знал о политической ситуации, более того, она меня никоим образом не волновала - в конце концов, я был морским офицером. Что же касается американок, то у меня едва хватало времени, чтобы смотреть по сторо нам. Я ни с кем не знакомился, так как стремился как можно скорее вернуться в Европу.

Я сделал остановку в Чикаго, где меня встретил наш консул, барон Шлиппенбах, с которым мы посетили модный и роскошный „Клуб джентльменов". Я провел в Чикаго всего два дня и успел получить довольно полное впечатление об этом городе и американской жизни.

Стоял декабрь, и было очень холодно. Вот уже много лет я помню замерзший Ниагарский водопад, который внезапно появился за окном моего купе.

Путешествие по Соединенным Штатам заняло около недели, но комфортабельные пульмановские вагоны, курсировавшие по различным железнодорожным веткам, не заставляли жалеть о времени, проведенном в поездах. Ко мне были очень внимательны, и я поль-зовался всевозможными удобствами, включая превосходную кухню.

Прибыв в Нью-Йорк, я решил остановиться там на неделю, чтобы присутствовать на богослужении в нашей церкви и осмотреть все, что только можно было увидеть за столь короткое время. Высокое мастерство американских драматических актеров и веселая ночная жизнь Нью-Йорка произвели на меня большое впечатление.

В Нью-Йорке я сел на один из северогерманских пароходов Ллойдовской компании, который назывался „Фюрст Бисмарк" и направлялся в Геную. Он являл собой полную противоположность старомодному тихоокеанскому пароходу с его по-домашнему уютной атмосферой.

„Фюрст Бисмарк" был одним из первых плавучих дворцов, поистине роскошных отелей на воде, появление которых во многом лишило длительные морские путешествия очарования и своеобразия, свойственных дальним плаваниям на маленьких суденышках прошлых лет.

Для нас, моряков, эти современные лайнеры с шумом и гамом их коктейль-баров и другими „благами" прогресса являются грубым вторжением „сухопутного морячества" в нашу стихию, которая всегда привлекала нас своими опасностями и неизведанностью и побуждала со всей храбростью и сноровкой вступать в поединок с ее диким и необузданным нравом.

К тому же я ненавижу и всегда ненавидел толпу, а пассажиров на „Бисмарке" было набито как сардин в банке. К счастью, в мое полное распоряжение была пре-доставлена дамская комната отдыха.

Когда мы стали на якорь в Генуе, я заметил двух девушек, отчаянно махавших мне с берега. Я попал в неловкое положение, поскольку не имел ни малейшего понятия о том, кто они такие. Попрощавшись с капитаном Альбертом и поблагодарив его за те прекрасные удобства, которые он мне предоставил, я сошел на берег, где был восторженно встречен девушками, чьи приветствия меня так озадачили. Это были Элла и Мария Нарышкины - партнерши по танцам в пору моей юности. Они до неузнаваемости похорошели и превратились в красивых молодых женщин.

Они вместе с матерью жили на Итальянской Ривьере, ибо стоял январь 1899 года, а во время суровых зим все кто мог устремлялись к благословенному южному теплу.

Я нанес короткий визит в Канны, где повидался со своими мекленбургскими и другими родственниками. Мы играли в гольф, катались на велосипедах и прекрасно проводили время.

Оттуда я поспешил домой в Россию и предстал перед своими родителями и Государем. Последний пре доставил мне заслуженный отпуск, и я решил тотчас вернуться в Канны, где наверняка меня ждало много интересных знакомств.

Зимой Канны считались самым аристократическим местом и туда стекались особы королевских кровей. На виллах царила атмосфера исключительной утонченности и культуры старого света. Не было ни толп, ни казино, ни хулиганства, ни туристов. Все было пронизано духом неповторимой изысканности, присущей миру, осколки которого были безвозвратно смыты в море истории войной и революциями.

Поездка в Канны была приятной переменой после напряженной работы в море, и я намеревался сполна насладиться близкой мне по духу атмосферой. Итак, мой брат Борис, Кубе и я отправились в Канны.

Когда мы приехали в этот город, оказалось, что здесь же находится принц Уэльский. В порту стояла его яхта „Британия".

Надо сказать, что, среди отдыхающих были многие английские знаменитости тех лет. Иногда мы присоединялись к вечеринкам, которые принц Эдуард устраивал в Монте-Карло на уик-эндах и участвовали во всевозможных светских увеселениях. Принц Эдуард умел создавать вокруг себя атмосферу дружелюбия и праздничного веселья, а потому пребывать в его обществе было истинным удовольствием.

В Каннах я встретил кузена Михаила и его жену графиню Торби. Кроме того, там все еще находились мои мекленбургские родственники, принцесса Шарлотта Реусс, а также множество других королевских особ, которые устраивали друг для друга приемы и предавались всяческим светским увеселениям зимнего сезона. После прелестного шестинедельного отпуска я вернулся в Россию, а затем - на море.

Артиллерийское училище в Ревеле, куда я поступил учиться, располагало редкостной коллекцией допотопных кораблей, многие из которых были созданы еще в эпоху Крымских войн. Казалось, эти развалины были специально собраны в одном месте, чтобы служить наглядным примером того, каким не должен быть современный флот.

Эту донкихотскую флотилию я созерцал со смешанным чувством жалости, благоговения и ужаса.

То были останки нашего флота, настоящие музейные экспонаты, которые представляли лишь археологический интерес.

Среди них был старый „Кремль" - судно, походившее на краба более, чем что-либо виденное мною ранее. На флоте бытовала шутка, что „Кремль" испытывал такой страх перед островом Готланд, что, проплывая мимо его берегов, всегда двигался боком, словно боялся какого-то страшного бедствия, уготованного ему в том случае, если он будет идти иначе. Кажется, японцы, уверовав в то, что у кораблей есть душа, прежде чем отправить их на свалку, совершают погребальные обряды. Некоторые моряки и впрямь считают, что у кораблей есть души, и если существовало судно с душой, полной мрачных суеверий, так это был именно „Кремль".

В этой коллекции имелся и другой корабль, который шел зигзагами либо начинал двигаться в противоположном направлении и вращаться вокруг своей оси, когда руль клался на правый борт. Трудно поверить, что некоторые из этих музейных экспонатов со свалки металлолома были отправлены сражаться с японцами. Предполагалось, что они будут служить мониторами, но, как выяснилось, они были способны лишь держаться на плаву.

Наши моряки называют суда такого рода „старыми галошами", и если когда-либо и существовал чулан со всеми старыми и никчемными галошами, так он находился именно здесь, в артиллерийском училище.

Возможно, лет сорок тому назад эти суда еще на что-то годились, но к концу века некоторые из них с трудом преодолевали простейший переход из Ревеля в Гельсингфорс. На эти плоскодонные посудины были установлены современные орудия, предназначавшие-ся для обучения артиллерийскому делу.

Меня назначили на парусное судно с паровым двигателем - „Генерал-адмирал", максимальная скорость которого не превышала шести узлов.

В дополнение ко всей абсурдности положения, во главе этого плавучего артиллерийского училища стоял блистательный военный - контр-адмирал Рожественский, обесславленный герой одного из величайших сражений в истории флота, своего рода морской Ганнибал, о котором мне представится случай упомянуть позднее. Я считаю своим долгом отдать дань этому русскому патриоту, который, командуя плавучей грудой металлолома, отправился за двадцать тысяч миль навстречу верной гибели, не имея ни единой военной базы за спиной. Весь мир следил за ним со строгостью и сарказмом. И когда стало ясно, что все потеряно, что Порт-Артур пал и войска обращены в бегство, наши моряки вступили в бой с превосходно вооруженным противником, для которого море было родной стихией, и героически сражались до тех пор, пока волны не сомкнулось над ними.

Несмотря на то что мне пришлось иметь дело с коллекцией устаревших и разнородных посудин, я сумел узнать много полезного в области практической артиллерии и ближе познакомиться с адмиралом, человеком суровым и прямодушным, страстно преданным своему долгу и одержимым непреклонным стремлением преодолеть любые препятствия.

Беда Рожественского заключалась в том, что в его распоряжении оказался столь никчемный материал, впрочем, неудачи преследовали его всю жизнь.

Мои занятия в артиллерийском училище были ненадолго прерваны празднованием серебряной свадьбы моих родителей. Это событие отмечалось в узком кругу и на мгновение напомнило мне о счастливом доме моего детства.

В училище я пробыл вплоть до начала сентября, а потом экипажи всех кораблей возвратились в Кронштадт и флот начали расснащивать к зиме. В этом районе Балтийское море замерзает и навигация возможна лишь с помощью ледоколов, поэтому зимой мы продолжали службу на берегу.

Я намеревался отправиться в Париж, но мой брат Борис, которого пригласила в Дармштадт наша кузина, великая герцогиня Виктория Мелита, настоял, чтобы я поехал вместе с ним.

В Вольфсгартене, неподалеку от Франкфурта, должна была собраться вся наша семья. Туда съехались все наши родственники. Я нисколько не сожалел о своем решении присоединиться к брату, поскольку эта встреча прошла очень весело и непринужденно. Среди гостей были и Государь с Государыней, в этом доме прошло ее детство. Мы чудесно проводили время в кругу семьи - катались в экипажах и верхом по аллеям старого парка, а вечерами устраивали любительские спектакли, в которых все без исключения принимали участие. Нашими хозяевами были Виктория Мелита и великий герцог Гессенский, брат Императрицы[37]. У меня сохранились самые светлые воспоминания о пребывании в Вольфсгартене, поскольку Государыня была особенно очаровательна и весела, хотя веселость и не была свойственна ее характеру. Эти места напоминали ей о юности, и она свободно чувствовала себя в этой знакомой обстановке.

Единственное официальное мероприятие, в котором нам довелось участвовать, - освящение православной церкви в Дармштадте.

Неподалеку от нас в замке Югендхайм жила принцесса Луиза Баттенбергская, и мы нанесли ей визит.

Покинув эту веселую компанию, мы с Борисом отправились в Париж, а по дороге на несколько дней заехали к дяде Альфреду и тете Марии. Пока мы находились в Кобурге, великая герцогиня Виктория Мелита приехала навестить свою мать.

В имении дяди Альфреда можно было отлично поохотиться, а это занятие неизменно доставляло мне удовольствие.

Вернувшись в Санкт-Петербург, я продолжил службу в Гвардейском Флотском экипаже, где одновременно исполнял две должности - лейтенанта первой роты Ее Величества и адъютанта Государя.

Зимний сезон в столице шел своим чередом - светские увеселения сменяли друг друга, перемежаясь пышными придворными балами и частными приемами. Эти сцены жизни гибнущего мира, со всеми их красками, живостью и несравненным великолепием, подобны веренице узоров в калейдоскопе - последняя эффектная картина перед падением занавеса. „Великий финал" эпохи.

Во всех этих празднествах принимала участие моя самая молодая свояченица, принцесса Гогенлоэ-Лангенбургская. Она отдавалась веселью со свойственными ей изяществом и чарующей изысканностью и пользовалась большим успехом в обществе и у нас, называвших ее Сандрой.

Я не могу не воспользоваться случаем и не отдать должного прекрасной организации придворной жизни. Русский двор представлял собой образец для институтов подобного рода и работал с точностью часового механизма. Думаю, можно без преувеличения сказать, что из всех официальных институтов в России он обладал наилучшей организацией. Он был абсолютно независимым, имел собственного министра и министерство и фактически являлся государством в государстве. Если не принимать во внимание его пышность, которая, впрочем, никогда не переходила границ допустимого и не слепо подчинялась военной дисциплине или педантизму этикета, он сочетал в себе лучшие черты дворов Европы и обладал своим чарующим своеобразием.

Мы были очень богатой страной, в то время богатейшей в мире, но несмотря на это, благосостояние России никогда не проявлялось в безвкусной показухе. Атмосфера культуры и утонченности, наполнявшая двор, воплощала лучшие традиции Европы XVIII столетия в современной оправе. Большего и желать было нельзя. Часовой механизм двора работал исправно, в то время как в других частях государственной машины допускались многочисленные сбои.

Одно событие того блистательного сезона особенно выделяется среди всех пленительных, но теперь уже смутных воспоминаний о придворной и светской жизни, - это костюмированный бал, который мы давали во Владимирском дворце. Мужчины облачились в щегольскую польскую военную форму наполеоновской эпохи, а женщины - в классические платья стиля ампир.

Этот бал имел такой огромный успех, что Государь пожелал повторить его в Эрмитажном дворце.

Ранней весной 1900 года я вновь посетил Канны, где встретил всех его завсегдатаев, а по возвращении в Рос сию был назначен на "Ростислав", один из кораблей нашего Черноморского флота.

Командиром "Ростислава" был Великий князь Александр Михайлович, которого в семье называли Сандро. Он был женат на моей кузине, всеми любимой и очаровательной Великой княгине Ксении[38].

По окончании службы на Черноморском флоте я посетил их крымский дворец Ай-Тодор, где впервые в жизни увидел виноградники. В Крыму изготавливались все сорта вин, включая шампанское, качество которого было столь отменным, что его подавали даже на придворных приемах.

Крым и Кавказ, а фактически и все побережье Черного моря - это настоящий рай, изобилующий пышной растительностью и красотами природы. Поэтому служба в Черноморской эскадре доставляла истинное удовольствие. Как ни странно, в этих гостеприимных местах наш флот без всяких видимых на то причин выходил в море только летом. Вероятно, это делалось из чувства солидарности с нашей Балтийской эскадрой, которая по причинам, мной уже изложенным, была вынуждена оставаться на своей скованной льдом базе. Черное море открыто для навигации на протяжении всей зимы, и тем не менее наши военные корабли были обречены на стоянку в порту. На кораблях оставались только расчеты сокращенной численности, остальные члены команды перемещались во флотские казармы и на время становились морскими пехотинцами. Все это не могло не удивлять и требовало, как и весь наш флот, кардинальных реформ.

„Ростислав" был новым судном, но, несмотря на это, - плохим. Как военный корабль он не предполагал наличия особых удобств, но и с практической точки зрения был никудышным. Тихоходный и плохо защищенный, этот корабль обладал единственным достоинством - он был нашим первым военным теплоходом.

Когда в конце 1901 года я прибыл на „Ростислав", наши инженеры все еще пытались освоить паровые котлы и средства управления ими. Это требовало времени. Но хуже всего было то, что вместо легкого дымка „Ростислав" был окутан облаком гари, словно вулкан в момент извержения. Густой и маслянистый дым клубился над кораблем - он проникал повсюду, оседая на наших белых летних кителях. В скором времени все, что не было черным, приобрело именно этот цвет, и на головы инженеров обрушивались одни проклятия. После месяца экспериментирования они более-менее освоили процесс сжигания топлива, и „Ростислав" шел уже с меньшим столбом дыма в кильватере.

После обычного курса артиллерийских и морских учений, а также прочих рутинных флотских мероприятий мы вышли из Севастополя и отправились в плавание вдоль берегов Черного моря.

Когда мы проходили мимо Николаевских верфей, я увидел несколько „поповок", пожалуй самых уродливых военных кораблей. Их сконструировали в России, а построили в Англии. Им предстояло служить мониторами, а походили они на нечто среднее между огромным бронированным блином и медузой. Совершенно круглые, они представляли собой как бы рассеченный надвое шар, предполагалось, что они будут с равной легкостью двигаться во всех направлениях - носом, кормой и боком вперед. Кроме того, на борту „поповок" имелась тяжелая артиллерия. Первые мониторы отличались чересчур низкой осадкой и были небезопасны в бурном море. Во избежание аварии эти корабли были устроены таким образом, что, даже заливаемые волнами в штормовую погоду, оставались на плаву, как подводные лодки. Вследствие этого „оригинального" решения „поповки" стали неповоротливыми и в высшей степени непригодными к плаванию. Это были почти полностью герметизированные плавучие бронированные острова, и когда они нагревались под палящими лучами солнца, из-за отсутствия надлежащей вентиляции внутри стояла адская жара. Крайне неудачные создания! Но на них стоило взглянуть, как на диковину.

Первым портом, куда мы зашли, была Одесса, и то, что я увидел во время этого плавания, стало для меня чуть ли не откровением.

В Одессе мы побывали на приемах у губернатора, графа Павла Шувалова, и участвовали в традиционных светских увеселениях, одно из которых я отчетливо помню, ибо оно было отмечено эпизодом, в реальность которого я бы никогда не поверил, если бы не оказался его непосредственным свидетелем. Одесская пожарная команда устроила представление, и ее брандшталмейстер, чья физическая сила была притчей во языцех, продемонстрировал свою молодецкую удаль, разорвав надвое плотное полотенце. Не удовлетворившись этим, он сложил обе половинки вместе и разорвал их еще раз, так что в руках у него оказалось уже четыре полотнища...

Из Одессы „Ростислав" взял курс к малоазийскому побережью Турции. По дороге мы на несколько дней зашли в Батум, город с буйной субтропической растительностью.

Я хорошо знаком с Французской и Итальянской Ривьерами, но этот берег Черного моря с его горными ландшафтами показался мне намного живописнее. Вдоль западного побережья не было ни портов, ни железных дорог, ни современных магистралей - то была еще никем не тронутая страна изобилия, девственный рай.

Этот край щедро одарила не только природа, но и история, оставившая загадочные следы исчезнувших цивилизаций на берегах моря, которое древние называли „гостеприимным". В Батуме я получил краткосрочное увольнение и отправился в Тифлис, столицу Грузии и резиденцию русского наместника на Кавказе. За окном поезда мелькали восхитительные виды Кавказа - земля первозданных лесов и величественных гор, среди заснеженных вершин которых высилась величайшая гора Европы - Эльбрус.

Из Тифлиса я нанес визит кузену Николаю[39] в его резиденцию в Боржоме. Этот выдающийся эрудит был летописцем нашей семьи. Кроме того, он являлся всемирно признанным авторитетом в энтомологии и владел лучшей коллекцией кавказских бабочек. Даже ворота его дворца украшала бабочка из кованого железа. Пейзажи вокруг Боржома поражали своим первозданным величием - идеальное место для любителей природы и охоты.

Возвращаясь на корабль, я провел еще один день в Тифлисе, где попробовал кахетинское вино. Это очень крепкое белое вино местные жители пьют как воду, но для непосвященных оно оказывается весьма коварным. Кахетинское принадлежит к тому роду вин, которые хотя и не пьянят, но обладают способностью влиять на двигательные рефлексы. Человек попадает в поистине глупейшую ситуацию: голова ясная, а ноги не идут!

Кавказ произвел на меня неизгладимое впечатление, его долины заселены разноликими племенами горцев, практически за каждым перевалом можно встретить новую народность со своим языком, традициями и костюмами. На протяжении многовековой истории человечества Кавказ служил своеобразным магнитом, притягивавшим к себе представителей всех народов, которые передвигались с Востока на Запад и с Запада на Восток, влекомые приливами и отливами миграции. Здесь живут осетины и хевсуры, грузины и сваны, татары и черкесы, армяне и другие народности, среди которых есть представители чистейшей нордической расы и иберийцы испанского типа. По сей день на Кавказе можно встретить людей, которые носят кольчуги крестоносцев. Высокие и светловолосые, они будто бы только что вернулись из походов Ричарда Львиное Сердце или Святого Людовика. Их язык и верования - одна из многочисленных загадок этого этнического конгломерата, и даже их жилища по своей архитектуре напоминают средневековые крепости.

Кавказ очаровывает всех! Здесь любитель природы и альпинист смогут разделить свою радость с горным инженером и археологом.

Этот величественный обетованный край по богатству мифологии не уступает Древней Греции. Это земля Прометея и золотого руна, место странствий аргонавтов и изгнания Ифигении, с ней связана память о Святом Георгии и сорока мучениках-легионерах. Ее заселяли греки, римляне и парфяне. Она привлекала всех и манила к себе исследователей.

Мы продолжили плавание вдоль западного побережья, увидели монастырское поселение в Новом Афоне и бросили якорь в Новороссийске. Там нас ожидали обычные официальные приемы с обедами, речами и тостами.

В Новороссийске я вновь стал свидетелем того природного явления, которое так поразило меня на Мальте. Стояла полная тишина, как вдруг с гор налетел страшный ураганный ветер и гавань превратилась в бурлящий котел, хотя море оставалось спокойным.

Недалеко от города находится замок Гагры, который благодаря принцу Ольденбургскому стал санаторием для больных туберкулезом.

Я побывал в Абрау-Дюрсо - это местечко славилось своими виноградниками и принадлежало императорской семье, члены которой являлись его бенефициариями, а Государь - попечителем. Благодаря рачительности старого француза виноградники имения давали все знаменитые французские вина, включая превосходное русское шампанское.

Из Новороссийска „Ростислав" взял курс на Керчь, где в то время под эгидой Эрмитажа велись археологические раскопки. Керченские гекатомбы хранили сокровища всех периодов греческой цивилизации, и сейчас они не менее известны, чем Троя, Минос и Микены.

Во время службы на Черноморском флоте я сумел посетить ряд дворцов, расположенных вдоль крымского побережья. Те из них, что принадлежали членам императорской семьи, выгодно отличались от многих имений, которые из-за нерадивости своих владельцев пришли в состояние унылого запустения. Императорские же резиденции но красоте не уступали величественным пейзажам побережья и прекрасно вписывались в них. Я побывал в Ливадии и Ялте. В Ливадии скончался дядя Саша и для последнего Императора был построен новый дворец.

Резиденция моего командира[40] „Ай-Тодор", о которой я уже упоминал, представляла собой красивую комфортабельную виллу, живописно расположенную на утесах, отвесно спускавшихся в чистые воды Черного моря. Его имение славилось роскошными садами и виноградниками.

По завершении службы на Черном море я вернулся в столицу, откуда вместе с сестрой Еленой снова отправился в Вольфсгартен[41], чтобы встретиться с кузиной Викторией Мелитой. За время прошлых трех встреч мы стали добрыми друзьями, и наша дружба переросла в сильную взаимную привязанность. Три недели, проведенные в Вольфсгартене осенью 1900 года, стали решающими для всей моей жизни. В дальнейшем мы встречались так часто, как это было возможно.

В поездке меня сопровождал адъютант моего отца, Илья Татищев, которого я упоминаю специально, так как впоследствии он стал адъютантом Государя и вместе с ним пережил все мучения екатеринбургской ссылки. Он оставался со своим венценосным господином вплоть до трагического конца и погиб вместе с ним. Трудно представить себе более благородного и преданного человека.

Елена уговорила кузину Викторию поехать вместе с нами в Париж, куда мы заранее планировали съездить. Это была превосходная мысль, так как мы весело и беззаботно наслаждались обществом друг друга. Затем они вернулись в Германию, а я ненадолго заехал в Канны.

По возвращении в Санкт-Петербург я был назначен на „Пересвет", который в то время все еще строился. По решению Адмиралтейства этот корабль должен был совершить свое первое плавание в Порт-Артур, что лично для меня означало отсутствие в течение, по меньшей мере, двух лет.

Государь предоставил мне отпуск, и я опять вернулся в Канны, где застал тетю Марию с ее тремя дочерьми - Марией, крон-принцессой Румынии, кузиной Викторией и будущей инфантой Беатрисой. Кузину Марию сопровождали ее муж и дети.

Мы с Борисом катали своих кузин на нашем лимузине, или „автомобиле", как тогда назывались машины, и изъездили Французскую Ривьеру вдоль и поперек. Лимузины тогда были в новинку, и мы принадлежали к небольшой группе автомобильных пионеров. Наш „Пангард-Лавассьер" обладал мощностью в целых двенадцать лошадиных сил. Его двигатель заводился, как примус, он фырчал, содрогался и издавал ужасающий шум. Тормоза были небезопасны, а передние колеса - меньше задних, потому забираться в машину приходилось сзади. Тем не менее этот первенец автомобилестроения успешно справлялся со всеми крутыми подъемами гористой местности и зарекомендовал себя как вполне надежное и эффективное средство передвижения...

„Пересвет" стоял в Кронштадте. Инженеры и рабочие продолжали находиться на борту, наводя последний глянец. Оттуда неслись привычная какофония звуков пневматических дрелей, стук и грохот. Отделка помещений для личного состава еще не была завершена, и Государь разрешил мне на время обосноваться на его яхте „Полярная звезда".

Каждый день я являлся на „Пересвет", где, кроме всего прочего, должен был следить за работой электрических снарядных элеваторов, которые зачастую выходили из строя.

„Пересвет" был странным судном, не менее странным, чем его судьба и судьба всех тех, кто служил офицерами на его борту. Этот корабль был спроектирован как нечто среднее между крейсером и линкором и преуспел лишь в том, что лишился преимуществ и того и другого: он оказался слишком тяжелым и неповоротливым для крейсера и слишком маломощным для линейного корабля.

Следует отметить, что вина за некоторые неудачи в кораблестроении лежала не на проектировщиках, а на самом Адмиралтействе, которое прежде всего стремилось выпускать новые типы кораблей со всевозможными новшествами, не имея при этом четкого представления об их целевом назначении. Конструкторы же у нас были превосходные, и когда им предоставляли свободу действий, они неизменно добивались успеха. Они были вполне способны создавать такие корабли, как „Россия", которая поразила мир и, если говорить о судах дальнего плавания, в известной степени явилась началом революции в кораблестроении.

Судьба „Пересвета" сложилась неудачно. После капитуляции Порт-Артура японцы подняли его на поверхность и включили в состав своего флота. В начале Первой мировой войны Россия выкупила его у Японии, после чего он подорвался на мине и затонул в Средиземном море. В Порт-Саиде была установлена мемориальная доска в память о погибших на „Пересвете".

Однотипное судно „Победа" затонуло в битве при Цусиме.

Офицеры, прикомандированные к „Пересвету", в большинстве своем были безнадежными недоучками. По-видимому, Адмиралтейство абсолютно ничем не руководствовалось в своих назначениях и выбрало их наугад. Так, например, абсолютно некомпетентный командир корабля, которого перевели из Черноморской эскадры, был вынужден обучаться навигации во время плавания. Вполне возможно, что его назначение явилось чистой случайностью, поскольку говорили, что раньше он командовал „легким судном"!

Вероятно, в одном из департаментов Адмиралтейства произошла какая-то путаница - канцелярская ошибка или случайная перестановка имен, так как остальные офицеры „Пересвета" ничуть не уступали в неопытности своему командиру. Все это находилось в явном противоречии с устоявшейся практикой назначения на новые корабли первоклассных офицеров и моряков.

Командир корабля был настолько беспомощным и невежественным, что его пришлось обучать пользованию телеграфом. Абсолютно все легло на плечи капитана первого ранга, который вместе с небольшой группой настоящих специалистов, стал нашим спасением. Только благодаря ему нам удалось дойти до Дальнего Востока. Без него, лейтенанта Кубе, артиллерийского офицера Дмитриева и офицера-навигатора Дурново мы бы никогда не справились с аварией, которая произошла вскоре после выхода из Кронштадта.

Атмосфера беспомощности, царившая на борту, непрестанный шум и множество других малоприятных вещей не вселяли особого оптимизма на будущее. Такое плавание было чревато как неожиданными, так и постоянно сопутствующими опасностями. Могло случиться все что угодно, и речь идет не о привычных морских опасностях, с которыми любой моряк знает, как бороться, а о гораздо более серьезных опасностях, порождаемых непредсказуемой человеческой глупостью.

Повсюду царил дух дилетантизма и профессиональной несостоятельности. Двигатели, как и все остальное на борту, работали плохо.

Я не питал никаких иллюзий по поводу этого плавания и за три недели до того, как отправиться в эту восточно-азиатскую одиссею в несколько тысяч миль, причем в столь приятной компании, взял отпуск и вместе с Ильей Татищевым поехал в Вольфсгартен.

Как всегда, мой визит оказался весьма удачным. Здесь всем восхитительно заправляла кузина Виктория; и замок, и прилежащие угодья и даже конюшни - все находилось в идеальном состоянии. Кстати, Виктория была самой умелой, грациозной и отважной наездницей из всех, которых я когда-либо видел.

Среди гостей присутствовали принцесса Елена Шлезвиг-Гольштейнская с дочерью Торой и принц Артур Коннаутский со своим конюшим, капитаном Уиндхемом - тоже прекрасным наездником.

Мы играли в теннис, ездили верхом, а вечерами катались в экипажах по живописным сосновым рощам, танцевали и участвовали в любительских спектаклях и всевозможных забавных играх. Перед отъездом из Германии мы отправились в Майнц, где проводились маневры немецкой армии.

Если мне не изменяет память, моя вторая встреча с кайзером состоялась не в этот раз, а в один из прошлых визитов в Вольфсгартен или Дармштадт. Кайзер имел обыкновение во время ленча или обеда выделять одного из гостей и обращаться исключительно к этой персоне, вынуждая остальных присутствующих смиренно слушать. На том памятном ленче выбор кайзера пал на меня, и так как я отнюдь не свободно владел немецким, то чувствовал себя ужасно скованно.

Кайзер оказался экспертом в морских делах и изложил мне тонкости перемещения кораблей при перестройке эскадры из обычного положения в боевую линию. Он говорил не в общих чертах, а вдавался во все подробности. Иногда мне удавалось выпалить что-то в ответ на своем немецком, который оставлял желать лучшего. Ситуация была нелепой до крайности.

Как-то меня пригласили к императрице Виктории, вдове императора Фридриха. Она была выдающейсяличностью и в свое время играла немаловажную политическую роль. Характер свой она, вероятно, унаследовала от отца, принца-консорта[42], и своим замком близ Франкфурта, со всеми его обитателями и гостями, управляла с почти военной строгостью.

Она не терпела ничего из того, что значилось в ее черном и весьма внушительном списке табу. Она не переносила курения, и горе тому, кто осмеливался бросить окурок на безупречно чистые садовые дорожки. Мои кузены рассказывали, что, когда им хотелось курить, они залезали в огромные камины, чтобы дым от их сигарет уносился тягой в дымоход.

Родственники, случайные посетители и домашние - все испытывали перед ней благоговейный ужас.

Вернувшись в Россию, я присоединился к тем, кто завершал работы на „Пересвете". Нам предстояло многое сделать за то короткое время, которое оставалось до отплытия корабля в начале осени 1901 года.

Строители по-домашнему оборудовали мою каюту. Металлические стены были обтянуты ситцем, скрепленным деревянными кронштейнами.

В течение всего плавания, следуя семейной традиции, начатой еще моим прадедушкой Николаем I, я спал на походной кровати. Она оказалась гораздо более приспособленной к кренам корабля, чем обычная судовая койка. Когда „Пересвет" раскачивало в бурном море, я нико-гда не падал с кровати, как остальные.

Наконец все было готово к отплытию. Со смешанным чувством ожидания предстоящих испытаний и тревоги за любимого мною человека, я попрощался с родителями и друзьями и взошел на корабль.

Глава V. Служба на море

По доброй традиции, описанной еще в старинных корабельных хрониках, всякое дальнее плавание на нашем флоте начиналось с напутственного молебна и окропления судна святой водой. Вот и теперь на борту „Пересвета" был отслужен молебен, и после торжественного обеда мы отдали швартовы. Перед нами лежал путь длиной в двенадцать тысяч морских миль. В самом начале путешествия оказалось, что наш капитан не был знаком с флотским обычаем, по которому он может присоединиться к трапезе только после приглашения остальных офицеров, и нам пришлось приучить беднягу к этому ритуалу.

Районы Балтики, граничащие с Северным морем близ Ютландии и Датских островов, известны своими опасными течениями, что присуще в той или иной степени всем узким морям. Но здесь эти течения особенно опасны, и во избежание неприятных случайностей мы взяли на борт местного лоцмана. Однако, несмотря на его присутствие на корабле, что, согласно морским правилам не снимает ответственности с капитана за возможные происшествия, мы все же сели на мель у побережья Ютландии.

Как мы ни старались вывести „Пересвет" на глубокую воду, он упорно не двигался с места, и, опасаясь повреждений ниже ватерлинии, мы решили снарядить водолазов для изучения обстановки.

Русские водолазы были замечательными умельцами и славились своим мастерством. Даже английские офицеры мне говорили, что лучше наших водолазов нет во всем мире. Русский военно-морской флот, оставляя желать лучшего как единый рабочий механизм, в некоторых отношениях достиг высокого уровня развития, особенно в области водолазного дела и компасов. Теория компаса стала у нас предметом специального изучения, и русские были признанными знатоками в этой области.

Когда Балтийская эскадра Рожественского совершала свой незабываемый переход в двадцать тысяч миль, морякам приходилось полагаться только на свои силы, и почти все ремонтные работы производились на ходу. Устаревшие корабли эскадры, эти „консервные банки", которые адмирал по приказу командования должен был провести через моря и океаны к месту военных действий на другом конце света, в восемнадцати тысячах миль от базы, беспрестанно выходили из строя.

Во время сильного волнения в Индийском океане на одном из малых эсминцев сломался руль. Водолазы принялись за работу, а в это время их товарищи отгоняли акул. Руль надо было починить во что бы то ни стало, ибо адмирал был решительно настроен не терять ни одной, даже самой малой, единицы своей эскадры, кроме как в бою.

Когда одного из водолазов подхватило громадной волной и мгновенно увлекло в страшную океанскую пучину, а вслед за ним бросились акулы, его тут же заменил другой. Сильная качка, при которой корма корабля то взмывала к небу, то опускалась, вызывала у водолазов морскую болезнь. Но они не прекращали работу, пока полностью не устранили повреждения. Водолазов поднимали на борт в бессознательном состоянии, при-водили в чувство, и они опять спускались под воду.

Эти люди сознательно шли навстречу своей судьбе и мужественно сражались, пока не умолкло последнее орудие и их „консервные банки" не пошли на дно в водах Цусимы.

Наш корабль не был поврежден, но поскольку мы не могли сойти с мели на своих двигателях, пришлось запросить датский буксир, который после некоторых усилий вывел нас в глубокие воды.

Пока мы не вошли в Бискайский залив, ничего особо интересного не случилось. Море было спокойным, и именно из-за этого спокойствия произошел один нелепый случай, который чуть не повлек за собой катастрофу. Я лежал на своей койке, когда вдруг почувствовал, что наши двигатели дали „полный назад". Поскольку мы были в открытом море, этот странный маневр меня озадачил. Я бросился к мостику, и то, что я увидел, еще более изумило меня. Казалось, разыгрывался странный спектакль, где океан был сценой, а большой военный корабль и маленький грузовой пароход - актерами.

„Пересвет" и невесть откуда взявшийся пароходик сначала подошли вплотную друг к другу, затем когда я вышел на мостик, дали задний ход, а потом оба застыли на месте, вежливо раскланиваясь в дружеском контрдансе на зыби безбрежного моря. Никто не хотел уступать дорогу, пока наконец мы не отошли достаточно далеко назад и не изменили курс на несколько градусов вправо, чтобы обойти пароход.

То, что случилось, было типично для наших горе-офицеров.

Один из них - он позже снова вовлек нас в беду - стоял на вахте, когда вдруг увидел грузовой пароход, тихо и мирно идущий встречным курсом. Офицер совсем потерял голову и, подобно неумелому велосипедисту, наезжающему на встречное дерево, упрямо продолжал идти вперед. Если бы не бдительность остальных членов экипажа, то мы бы на полном ходу врезались в пароход. Что думали и особенно говорили в этот момент на борту парохода, остается загадкой. А может быть, они от ужаса лишились дара речи? Чем, в конце концов, как не попыткой пиратства, можно было объяснить намерение военного корабля, шедшего прямо на них в открытом море и в последний момент давшего задний ход. Неудивительно, если они восприняли этот маневр как враждебную вылазку с нашей стороны.

После случившегося мы безжалостно высмеяли этого офицера в кают-компании. Но даже и тогда он, кажется, не понял, что сделал, в душе считая, что его долг - топить всех, кто подвернется на пути.

Вот с такими людьми нам приходилось мириться, и поэтому те из нас, кто хорошо знал свое дело, должны были трудиться за двоих, а то и за троих.

Мы взяли курс на Тулон, наш следующий порт захода после Виго. В Лионском заливе нас застало ненастье. Ревущий шторм превратил море в пенящуюся массу, и мы с трудом продвигались со скоростью двенадцать узлов. Когда я вышел на вахту на капитанском мостике, стояла непроглядная тьма, брызги воды и мокрый снег обрушивались на корабль. Единственное, что еще было видно, - это огни нашего нактоуза и белая морская пена, яростно вздымавшаяся и клоками падавшая вниз.

Внезапно из темноты разбушевавшейся стихии возник красный огонек. Это был левый бортовой сигнал судна, которое шло прямо на нас. Инстинктивно я дал команду положить руль право на борт и затаил дыхание.

Большое парусное судно, гонимое ветром, прошло в нескольких метрах от нашего левого борта и исчезло во тьме так же быстро, как появилось.

Я отвел беду как раз вовремя. Еще мгновение, и было бы слишком поздно. Сплошная завеса из снега и дождя полностью закрыла от нас мачтовый огонь встречного судна. На наше счастье, в этот момент на вахте не оказалось ни одного из наших „подающих надежды" навигаторов.

В Тулоне нам нанесла визит моя тетя Анастасия, великая герцогиня Мекленбургская. Как и греческая королева Ольга, она попечительствовала русскому военно-морскому флоту и при всяком удобном случае посещала наши военные корабли.

После Тулона мы зашли на французскую военно-морскую базу Вилльфранш, где простояли пять дней. Там я встретился с кузиной Викторией, которую отныне в своем повествовании буду называть Даки[43], как ее звали в семье.

Со своей матерью и сестрой Беатрисой кузина Даки жила в замке Фаброн, близ Ниццы, куда она переехала после своего несчастного замужества. Уступая желаниям королевы Виктории, она соединила свою жизнь с великим герцогом Гессенским. Но это не был брак по любви. Даки лишь выполнила свой династический долг, и ее чувства остались невостребованными. Семейная жизнь супругов оказалась невозможной из-за несовместимости характеров. Ей был предложен развод, но она отказалась, так как дорожила уважением жителей Гессена. Когда же настоящая любовь наконец пришла к ней, она согласилась на этот шаг и покинула Гессен, к великому сожалению своих подданных.

Даки пришла на корабль навестить меня, и наши офицеры устроили в ее честь чаепитие. Дмитриев пел, а я аккомпанировал ему на рояле. У этого добряка был великолепный голос.

Затем я провел Даки по кораблю и показал свою каюту. Она очень беспокоилась, чтобы я не испытывал неудобств во время столь длительного плавания. Товарищи по кораблю проявили себя самым похвальным образом и обставили прием старательно и со вкусом.

Я взял короткий отпуск и поехал в замок Фаброн. Тетя Мария решила, что в тот последний вечер нам с Даки лучше пообедать вместе, и оставила нас одних, чтобы мы могли проститься перед долгой разлукой.

Даки жила на чужбине, а я отправлялся в неведомые края, и будущее мое было неопределенно. В одном только мы не сомневались: на пути к нашему счастью будет воздвигнуто множество препятствий, будут пущены в ход все средства - интриги, уговоры, прямые запреты. Нам придется выдержать все невзгоды, находясь в тысячах миль друг от друга. В трудную минуту я не смогу прийти на помощь той, которую люблю, и ей одной придется защищать себя.

В тот вечер мы все это прекрасно понимали, даже не подозревая о том, что в будущем нам все-таки уготовано счастье. С мыслью, что наша встреча может оказаться последней, я собрался с силами и попрощался.

Я вернулся в Вилльфранш на своем маленьком автомобиле, который отправил обратно в Фаброн с французским шофером, так как хотел, чтобы он остался у Даки. На причале меня ждал катер.

Когда на следующее утро мы поднимали якорь, я заметил экипаж, подъезжавший к причалу. Даки с сестрой, инфантой Беатрисой, приехали проводить меня. Винты вспенили воду, и „Пересвет" медленно отошел от берега. Я стоял на палубе и смотрел на них, пока их силуэты не скрылись из виду.

Когда мы огибали известный своими штормами мыс Матапан, дул сильный ветер. Нас окружала кромешная тьма. На небе не было ни звездочки. Вахту на мостике нес офицер, чуть не вовлекший нас в беду в Бискайском заливе. Видимость была плохая. Внезапно в ночи прямо перед нами появились огни парохода. Вахтенный совсем обезумел и начал выписывать такие дикие зигзаги, что окончательно сбился с курса. Никто из нас не мог понять, где мы точно находимся, а поскольку звезд не было, перед штурманом встала непростая задача - как вывести корабль из того лабиринта, в котором мы оказались. Рассчитывая курс, он мог положиться только на свою интуицию да на Божью помощь. Когда рано утром я заступил на вахту, то увидел высокий маяк, мигавший в туманной дымке, окутавшей берег. Это был хорошо известный ориентир, доказавший правильность штурманского расчета, что было немалым достижением в подобной ситуации.

Как обычно, в Пирее нам нанесла визит греческая королева Ольга, моя тетушка, с мужем и сыновьями. Сестра Елена тоже жила в Греции. Она недавно вышла замуж за греческого принца Николая, и позднее, во время одной из наших стоянок в Пирее, я воспользовался случаем и посетил их прелестный дом в Афинах.

С Крита мы пошли прямо в Порт-Саид, где к нам присоединился мой брат Борис со своими друзьями шевалье де Шеком, Константином Грузом, его братом, и капитаном Николасом Страндманом. Они колесили по свету в поисках развлечений, и Борис получил особое разрешение от Государя добраться до Коломбо на „Пересвете". Эта веселая компания появилась как раз кстати и немного развеяла мое подавленное настроение. Наше плавание было далеко не увеселительной прогулкой, да и я сам тогда не был склонен воспринимать мир в радужном свете.

Вместе с этой жизнерадостной компанией мы отправились поездом в Фивы. Мы осмотрели Мемфис, Луксор и Карнак, где сохранилось несколько превосходных храмов. Их вид поразил меня. Казалось, что они построены не четыре тысячи лет тому назад, а совсем недавно. Два мемфисских колосса величественно вздымались к небу, безмолвно взирая на поступь многотысячелетней цивилизации, возникшей на Ниле и ставшей одним из высших человеческих достижений.

Хедив[44] предоставил Борису и его спутникам свою личную яхту, на которой мы возвратились обратно в Каир. Веселая компания, присоединившаяся к нам, была довольно буйной: не связанные флотской дисциплиной они чрезмерно увлекались возлияниями. В конце концов старший врач, который и всегда-то был не прочь выпить, утратил всякую меру и впал в такое состояние, что капитану пришлось его запереть. Мы надеялись, что врач проспится и на время успокоится, но вдруг поднялась ужасная суматоха, раздался звон разбитого стекла, и, вырвавшись из заточения, он предстал перед нами в белой рубахе с выпачканным кровью лицом. В Коломбо его списали с корабля.

В Индийском океане нам встретились возвращавшиеся домой корабли Тихоокеанской эскадры, с которыми мы обменялись приветствиями. Мы испытали большую радость при встрече с товарищами вдали от родных берегов.

Однажды в поле нашего зрения попал английский военный корвет, направлявшийся из Коломбо в Аден. Он шел с поднятым флажным сигналом, который на языке Международного свода означал приблизительно следующее: „Пожалуйста направьте доктора, на борту серьезная травма". Далее приводилось сложное латинское название какого-то глазного лекарства, необходимого для лечения. Мы изменили курс и послали на судно катер с нашим младшим врачом, поскольку другой, как уже упоминалось, был под замком. К счастью, у нас нашлось и требуемое лекарство.

С английским военно-морским флотом нас связывали давние и очень дружеские отношения. Впрочем, и с другими флотами у нас были не менее добрые отношения (за исключением, правда, одной европейской державы).

Если случай заводил нас в порты, где стояли английские военные корабли, мы знали, что нас ждет приятное времяпрепровождение. Английский командующий обычно устраивал гонки на шлюпках и приглашал нас участвовать в них. Не редкостью были и приемы на кораблях, где царил дух истинного товарищества, столь свойственного нашей морской профессии. Лишь один флот составлял исключение: его моряки были известны своей замкнутостью и негостеприимством, а скупость их вошла в поговорку.

Коломбо и побережье Цейлона, если смотреть с моря, производят неизгладимое впечатление - представьте себе сочетание темно-зеленого и красного на фоне невероятной синевы.

В компании Бориса я осмотрел кое-какие местные достопримечательности, хотя и был ограничен во времени. Мы посетили храм, где хранится зуб Будды, и ночью при свете факелов наблюдали представление цейлонского храмового танца. Надо сказать, оно было устроено вовсе не храмом, как мы предполагали, а администрацией нашего отеля. Тем не менее это было необычайное зрелище, похожее скорее на сон, чем на реальность. Под звуки странной и нестройной ритуальной музыки и бой барабанов дьявольские фигуры кружились в бешеном танце, пока наконец не валились с ног в полном изнеможении или не впадали в безумное буйство. Тропическая ночь и жуткие силуэты, извивавшиеся в красном свете факелов, создавали впечатление ада, которое усиливалось таинственным экзотическим запахом цветов лотоса.

Перед тем как покинуть Цейлон, мы с Борисом и его друзьями совершили поездку в Нувара-Элия, что находится высоко в горах. Чем выше мы поднимались, тем прохладнее становился воздух. По ночам приходилось разводить костер, - довольно необычное занятие для этих южных мест, - но без него мы бы замерзли.

Местные чайные плантаторы пригласили нас на травлю оленя. Они охотились с гончими и без лошадей - очень утомительная забава в дневную жару, от которой мы отказались после первых же попыток.

Вернувшись в Коломбо, я попрощался с Борисом и его веселыми спутниками. Следующей нашей встрече суждено было произойти при весьма странных обстоятельствах...

На пути к порту Батавия[45] мы издалека увидели вулкан Кракатау: на море еще плавали остатки пемзы от его последнего извержения. Мы подобрали немного этого полезного материала, в изобилии разбросанного природой, и потом драили им палубу.

Из порта Батавия - называю его европейским, а не трудно произносимым китайским именем Танджунг Приок, - я ненадолго съездил в город, нанес визит губернатору и был приятно удивлен тем, что голландцы сумели превратить это поселение в миниатюрную копию своей страны. Несмотря на тропические широты, многочисленные каналы и опрятность города создают поистине голландскую атмосферу. Из всех европейских колоний, в которых мне доводилось бывать, самое сильное впечатление производят английские и голландские. Порядок и трудолюбие там чувствуются во всем - и в облике людей, и в методах ведения хозяйства - чего нельзя сказать о колониях других европейских стран. Англичане и голландцы - прирожденные колонизаторы.

Здесь я столкнулся с одним любопытным обычаем, которого раньше нигде не наблюдал, - всякий раз, приветствуя нас, туземцы становились на колени. Не думаю, что этот обычай был насильственно введен белыми, так как малайцы - гордые люди и не считают себя ниже европейцев. Такой жест мог быть скорее формой вежливости и признанием достоинств, нежели признаком рабской покорности. Малайцы - древний народ с высокой цивилизацией, памятники их культуры можно увидеть, если поехать вглубь страны. К моему великому сожалению, мне не удалось этого сделать из-за недостатка времени.

Ботанический сад в Бейтензорге по праву славится на весь мир. Я не знаток ботаники, но всякий ценитель красоты был бы поражен великолепием здешних коллекций тропической флоры. За блага, которые голландцы получают от своих колоний, они многое дают взамен, - вот истинный дух колонизации.

На пути от Явы к Гонконгу сломался один из корабельных двигателей. Пока механики занимались ремонтом, мы сбавили ход. До этого все двигатели работали безупречно, хотя и были совершенно новыми. Механизмы точно живые существа - им нужно время, чтобы притереться друг к другу и начать полноценно работать. Через сутки механики благополучно исправили повреждения.

При входе в гонконгскую гавань мы взяли на борт лоцмана, который едва не столкнул нас с небольшим английским крейсером, стоявшим на якоре. Мы, кажется, были обречены терпеть напасти из-за ошибок лоцманов в течение всего плавания.

Не успели мы войти в гавань, как наш корабль понесло прямо на крейсер. Столкновение казалось неминуемым. Среди общей суматохи раздался звук горна и грохот цепей - это английские моряки спешно выбирали якоря, чтобы уйти в сторону по течению. Если бы не проворность команды крейсера, мы бы не смогли избежать серьезных повреждений, и только благодаря англичанам наши корабли разошлись на минимальном расстоянии друг от друга.

Позднее командир английского крейсера рассказывал, что мы его страшно напугали: в первые минуты он был уверен, что не успеет отойти и пропустить нас. Командир пригласил нас на свой корабль, и мы расстались лучшими друзьями, как всегда бывало при встречах с английскими моряками.

Гонконг живописно раскинулся на холмах вокруг своей гавани. Пожалуй, найдется немного мест, столь гармонирующих с окружающим пейзажем. Когда сумерки опускаются на город и мириады огней зажигаются на склонах холмов, все вокруг начинает светиться какой-то волшебной красотой. Ночная жизнь здесь бурлит весельем, а китайский квартал старого города, с его яркими красками, диковинными вывесками лавчонок и узкими улочками, где восточная жизнь течет своим неисповедимым путем, вносит